угасает, тучи расходятся, и край ясного востока румянит заря нового дня.
Можно вновь жить, дышать, любить.
Боги делают свое дело, а вам, смертным, пора делать свое.
Зарастает камнем провал на месте Сердца Пламени на Дальнем Юге; на оазис Хаттур перестал сыпаться пепел, женщины робко выглянули из руин общего дома: едкий пепел впитался в землю, словно вода, Костяной Лес пропал, на месте его – желтая саванна, полная диких зверей, синеют круглые озера оазисов, окаймленные пальмовыми рощами… Лишь место, где стояла пирамида, осталось голо: руины куда-то пропали, но на пыльной утоптанной земле чернеет, будто обугленный, прямоугольник алтарного камня.
– Чудо! Чудо!.. – кричат женщины и подростки, изумленно озираясь.
– Здесь будет храм, – каркает старуха Тахиа-тор, указывая на алтарный камень. – Не какая-то пирамида, а настоящий храм. Для наших новых богов, Защитника и Подательницы…
На месте великой пирамиды в Сетджурне – то же самое, остатки черного алтаря и смуглый мальчишка Реххи, пророчествующий о храме.
Ворон летит – одновременно внутри мира и снаружи его, вслед на ним летит, не отставая и не догоняя, Жар-птица; сила вращается вместе с их движением, обращается в белую кипень творения, из которой вырастают горы, леса, проливы, острова, травы и звери – там, где все это было сожжено, растоптано и уничтожено.
Сила, копившаяся в Араллоре несчитаные века, почти истрачена на сотворение нового, но мир – мир обретает целостность, мир оживает.
Ворон глядит на серую пустыню в сердце Равнины Гнева; некогда, в додревние времена, магия выжгла это место дотла, так что даже боги не в силах засеять пустошь семенами жизни. Но можно исправить то, что еще поддается исправлению… Ворон глядит на подростка в тюрбане и домотканых шароварах, который, ругаясь сквозь зубы, волочет на собственном плаще умирающего мага; не дотащит – маг почти мертв, душа его трепещет, готовая вот-вот оторваться от тела.
Боги не всесильны, но могут куда больше смертных чародеев, особенно если не упущено время. Ворон лишь слегка шевелит крылом – и душа несчастного возвращается в тело, тело наполняется жизнью, маг открывает глаза.
Теперь с ним все будет хорошо…
Ворон знал его – когда-то, в иной жизни. Незримые ниточки еще тянутся, оказывается, из прошлого к нему – новому, иному. И другая такая ниточка – слабая, едва заметная – тянется вверх, прочь из Араллора, туда, где собрались те, кто пытался спасти этот несчастный мир.
Юноша и черный пес. Пес не простой, в нем Ворон по-прежнему читает след великого Дракона; читает и другое – след сложной некромагии; и еще ощущает горячую и настоящую любовь между человеком и… и Чернышом, да-да, так его зовут и звали.
Вновь шевельнулось крыло, незримые перья коснулись собачьего лба.
Теперь они будут вместе долго-долго, юноша и его пес. Или – пес и его юноша. Их судьбы слиты в одну, и Черныш пребудет со своим хозяином, покуда будет жить он сам.
Это справедливо.
Ворон поднимает взгляд, смотрит на золотящийся шарик, парящий в верхнем аэре над Сетджурной, последний обрывок великой сети, творения безумцев, поверивших, что божественность можно получить легко и просто, что ее достоин всякий, достаточно лишь захотеть. Да, обрывок этот образовался от одного неловкого движения великого молота, скрутился, пленив каких-то чародеев, и теперь пленники его на грани истощения и гибели; Ворон повинен в этом, потому он позволяет себе вмешаться: рассекает сеть, выпуская из нее силу, маги вываливаются в Межреальность, не веря своему чудесному спасению.
А Ворон мчится дальше.
Отделенный от мира кусок исчез, будто не бывало, и след тех, кто все это содеял, почти растворился в Междумирье; сюда они больше не вернутся.
Над севером Араллора, над верхними слоями аэра, по-прежнему полыхает разлитая сила; обрывки конструктов, не живых и не мертвых созданий, по-прежнему перекачивают силу, продолжают изливать ее в огненное море. Ворон видит смертных, окруживших разлив, накладывающих на «пиявок» какие-то чары, – и не вмешивается.
Тут – справятся сами.
Дело его и Жар-птицы – Араллор.
Отныне и навсегда.
Эпилог
Путевого дворца давно уже нет, но для единственной встречи подойдет почти любой укромный уголок – Кор Двейн держит в запасе не одно такое место, как раз на этот случай.
Трое магов сидят на широченных, как гигантские лопаты, розовых листьях, покачиваются, точно беззаботно отдыхают; лианы уходят, переплетаясь, вверх и вниз, насколько хватает взгляда: зеленоватые, розоватые, лиловые шипастые стебли, покрывающие вековые древесные стволы, тянущиеся из бесконечности в бесконечность, от стволов отходят ветви с громадными розовыми листьями. Журчит меж деревьев, которые не деревья, стекающий в неведомое водопадик, перекликаются резкими голосами – нет, не птицы, но странные создания с кожистыми крыльями и яркими наростами на головах.
Соллей зовет это место Странным лесом; как видно, некогда это был клочок Дикого Леса, ветрами магии занесенный в эту пустошь близ Дна Миров, тут и укоренившийся. За века он изменился, наполнился подобием жизни, но именно подобием; все эти создания – порождения магии, их легко отпугнуть, зачаровать или, если уж на то пойдет, уничтожить.
Разумные смертные здесь не бродят, да и никакому смертному долго не выдержать в этом царстве бурлящей магии. Великие силы тоже никогда не проявляли интереса к этому глухому уголку, и потому Кор выбрал для встречи именно его.
Весть послана, остается только ждать.
Черная глобула диаметром с тележное колесо неторопливо вращается в воздухе меж розовых лиан.
– Все сложилось немного не так, как мы планировали. – Кор Двейн задумчиво глядит перед собой, словно перебирая в уме прошедшие события. – Но в целом мы выполнили задачу.
– Ничего себе «немного не так», – усмехается Соллей. – Но, брат, мне кажется очень важным, что мы справились и не растерялись, хотя не так пошло примерно все.
– Это очень важно, – соглашается Скьёльд. Драконы, вытатуированные на его бритом черепе, медленно движутся по кругу, точно в неусыпном дозоре, хотя сам чародей кажется расслабленным и вполне довольным.
Никто из троих не замечает, как чуть выше них в воздухе возникает фигура, закутанная в черный плащ; человек высок, широк в плечах, осанка выдает в нем привычку повелевать, но лица не видно, капюшон низко надвинут.
Пришелец плавно опускается – и все трое вскакивают, тоже повиснув в воздухе (что не мешает им склониться в подобострастном поклоне). От таинственной фигуры исходит ощущение силы – правда, вместе с тем и злобы, и странной опустошенности.
– Зачем позвали нас, смертные?
Кажется, что незнакомец говорит сразу несколькими голосами, словно он – лишь аватар, скрывающий не одно существо.
– Мы исполнили нашу часть договора, о величайший! – Кор Двейн отвечает, не разгибая
