159
Для таких опытных пиротехников «Народной воли», как Кибальчич, предвидеть возможные последствия такого взрыва не представляло большого труда. Он знал, что трехпудовым зарядом динамита разрушить перекрытия двух этажей дворца не удастся, от него могут пострадать только люди, находящиеся в караульном помещении на первом этаже, а царь и сопровождающие его лица, в случае их нахождения в столовой на втором этаже дворца, окажутся в безопасности. Тем не менее Исполком принял решение взрывать дворец немедленно, и Халтурин в 18 часов 20 минут 5 февраля 1880 года поджег огнепроводной шнур к динамитному заряду и стремглав покинул дворец, чтобы прошептать еще до взрыва связнику у Александровской колонны на Дворцовой площади лишь одно слово: «Сделано!»
160
Существует несколько версий того, почему намеченный на 18 часов 20 минут в их честь обед запоздал на несколько минут, в результате чего царь с семьей, ближайшей свитой и высокими гостями в момент взрыва, к счастью, дойти до столовой дворца не успели. По версии М. Палеолога, царь задержался в беседе с гостями в своем кабинете; по мнению А. А. Толстой, приехавшие из-за границы гости опоздали с прибытием; по версии О. Барковец и А. Крылова-Толстиковича, «…у принца Александра Гессенского остановились часы»; по книге Г. Чулкова «Императоры», Александр II, окруженный семьей, все еще беседовал в это время с гостями в своих апартаментах. Мы же склонны признать наиболее истинным вариант, изложенный с небольшими неточностями в дневниках генеральши А. Ф. Богданович: «В ту минуту, когда происходил взрыв, Государь вышел из своего кабинета в тронную залу встретить принца Александра Гессенского, приехавшего во дворец обедать».
161
Назначение непрофессионала и пустышки-барона Велио на такой ответственный пост определялось личным выбором графа Лорис-Меликова, предпочитавшего видеть во главе подчиненного ему Департамента государственной полиции близкого к нему по взглядам и карьере чиновника-бюрократа, а не строптивого жандармского генерала.
162
РГИА. Петербург. Фонд № 1328 дворцового коменданта. Записки представляют собой, очевидно, никогда не издававшуюся рукопись с многочисленными исправлениями, зачеркиваниями и вставками. Их предваряет своеобразный эпиграф: «Быть может, человеку, интересующемуся эпохою царствования Императора Александра II, эти убогие строки мои, писанные под впечатлением беспрерывной страшной головной боли, пригодятся, если не все, то хоть часть из всего, что написано без всяких прикрас и неправды в этих 2 тетрадях». К сожалению, в архиве хранится лишь вторая тетрадь, первой тетради нет, и была ли она вообще написана, нам неизвестно.
163
Карета находилась в употреблении с 1879 года и предназначалась для выездов в табельные и праздничные дни. Единственная мера по ее усовершенствованию состояла в том, что после покушения на жизнь царя в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года ободья всех ее колес были обтянуты толстым слоем гуттаперчи в надежде на придание ей более мягкого хода. Как бы то ни было, но после первого взрыва перед кареты уцелел, подверглась частичному повреждению только ее задняя часть, и на ней можно было продолжать движение.
164
Эта «сакраментальная» фраза бомбиста, запущенная в оборот поручиком Рудыковским, при внимательном рассмотрении документов оказывается чистой воды «липой». Следующие показания Рысакова опровергают ее существование: «У меня сохранилось также неотчетливое представление о том, что происходило на Екатерининском канале, когда я бросил снаряд, а потому не могу припомнить, произнес ли я фразу „посмотрим еще, слава ли Богу“ после того, как сказали, что Государь Император, слава Богу, невредим…»
165
Княгиня Юрьевская свидетельствует: «…Раненый император, по словам доктора Боткина, был перенесен в Зимний дворец с величайшей небрежностью, вследствие панического ужаса, овладевшего бедными казаками, среди которых были и легко раненные. Несчастную жертву, при всем ее плачевном состоянии, ужасно трясли и толкали при прохождении через каждую дверь до самого кабинета. Ни один простой солдат, раненный на поле боя, не оказался настолько лишен первой помощи, как император. Не нашлось даже носилок, чтобы перенести его, и что еще печальнее, никто не перевязал ему ноги, что, несомненно, могло бы приостановить кровотечение».
166
Н. А. Скалон — обер-гофмейстер, генерал от кавалерии.
167
Муж генеральши.
168
Интересные воспоминания о последних минутах императора Александра II и первых шагах нового императора Александра III оставил великий князь Александр Михайлович: «Мы стояли на коленях. Влево от меня стоял новый Император. Странная перемена произошла в нем в этот миг. Это не был тот самый Цесаревич Александр Александрович, который любил забавлять маленьких друзей своего сына Ники тем, что разрывал колоду карт или же завязывал узлом железный прут. В пять минут он совершенно преобразился. Что-то несоизмеримо большее, чем простое сознание обязанностей Монарха осветило его тяжелую фигуру. Какой-то огонь святого мужества загорелся в его спокойных глазах. Он встал. „Ваше Величество, имеете какие-нибудь приказания?“ — спросил его смущенно градоначальник. „Приказания? — переспросил Александр III. — Конечно! Но, по-видимому, полиция совсем потеряла голову! В таком случае армия возьмет в свои руки охрану порядка в столице. Совет министров будет собран сейчас же в Аничковом дворце…“ Толпа, собравшаяся перед дворцом, громко кричала „ура!“. Ни один из Романовых не подходил так близко к народным представлениям о Царе, как этот богатырь с русой бородой».
169
На суде Кибальчич отстаивал также свое авторство на приготовленную им начинку метательных снарядов — взрывчатый состав, называемый гремучим студнем. Судебные эксперты затруднились в определении авторства этого дьявольского состава, предположив, что он был доставлен из-за границы. Уязвленный Кибальчич тотчас же защитил отечественное происхождение смеси: «Я должен возразить против мнения экспертизы о том, что гремучий студень заграничного приготовления. Он сделан нами».
170
Себастьен Ле Претр де Вобан (1633–1707) — маркиз, военный инженер, маршал Франции (1703), почетный член Французской академии наук (1699).
171
В этой связи нас несказанно поразил следующий пассаж из статьи Н. Константиновой в солидном «Независимом военном обозрении» от 10 октября 1996 года: «11 марта 1881 года руководитель Святейшего синода Победоносцев написал свое знаменитое письмо „О принципах организации охраны государя-императора, его семьи, высших должностных лиц и объектов госохраны“. В письме были сформулированы принципы охраны внутри помещений, находящихся под особым контролем царских телохранителей». Автор статьи не дала себе труда ознакомиться с содержанием этого письмеца и превратила его в документ о принципах охраны. На что он, естественно, претендовать никак не может.
172
5 января 1882 года Петербургский военно-окружной суд приговорил Санковского и Мельникова соответственно к смертной казни и 20 годам каторги. Санковский подал прошение о помиловании, в котором уверял: «Решительно не имел намерения убить генерала Черевика, а просто сделал это с целью манифестации в совершенно бессознательном состоянии и под влиянием полного расстройства моего организма от падучей болезни». Смертная казнь по решению Александра III была заменена ему вечной каторгой.
173
В телеграмме речь шла о случайном взрыве гранаты в Петербурге, который в первый момент считали результатом неудачного покушения революционеров.
174
Об этом весьма коротком периоде своей жизни Черевин оставил интереснейшие воспоминания, изданные в 1918 году. В 1920 году «Костромское научное общество по изучению местного края» издало «Воспоминания П. А. Черевина, 1863–1865», посвященные его службе в Северо-Западном крае, которые, к счастью, были обнаружены местным краеведом Ф. Рязановским в разгромленной во время революции усадьбе «Нероново». И здесь мы вынуждены слегка поправить уважаемого доктора исторических наук В. Г. Чернуху (см. его книгу: Александр III. Воспоминания. Дневники. Письма. СПб., 2001), который на с. 371 утверждает: «Черевин был приятелем императора, человеком прямым, грубоватым, искренним, что импонировало прямодушному Александру III, и абсолютно преданным слугой монарха. Он не лелеял честолюбивых планов, не предлагал реформ, не писал проблемных и программных статей. Он не написал даже мемуаров». Мы готовы подписаться под каждым словом этой превосходной характеристики Черевина, кроме последнего предложения, которое не соответствует истине. Главный охранник царя писал мемуары, которые местный краевед Ф. Рязановский в два приема (в 1918 и 1920 годах) издал в Костроме, за что ему честь и хвала от всех любителей истории нашего отечества.
