был волшебник этого времени. Вот и теперь боль и сострадание читались в его глазах, и на лице. Я развернулась и понеслась туда, где было наибольшее скопление наемников, каждый из которых пытался меня остановить. Ворвавшись в кабинет своего мужа, я увидела несколько тел, облаченных в форму дома Риарио, лежащих в центре кабинета, и двоих, стоявших напротив распахнутого настежь окна под направленными на них обнаженными клинками Бордони и Чезаре. В руках Франческо Орси был зажат кинжал, который Риарио лично презентовал ему несколько недель назад. Людовико Орси был безоружен и только переводил взгляд с одного наемника на другого. При моем появлении все замерли, и молча уставились на меня. Но мне было без разницы, как я выгляжу, и что обо мне подумают. За окном слышался шум, крики, мужские и женские голоса.
Нет-нет-нет, не может быть, этого просто не может быть. Я закрыла рот рукой, чтобы не закричать, когда до меня дошло, что же тут произошло на самом деле. Я знала, что такой вариант возможен. Я же сделала все, чтобы уберечь мужа. Этого не может быть, просто не может быть.
Растолкав мужчин, которые нерешительно топтались возле входа в кабинет, я неслась по дому, не разбирая ничего на своем пути, к выходу. На улице было прохладно, все-таки в феврале даже в Италии становится холодно. Дуновение холодного ветра прошлось по коже через разорванную ночную рубашку, босые ноги сразу же начали мерзнуть, как только прикоснулись к холодной земле. Это немного привело меня в чувство, и я смогла хотя бы оглядеть, что происходит вокруг, очень медленно ступая по подозрительно освещенной местности под окнами моего дома. Народ толпился и тихо переговаривался между собой, женщины рыдали, дети орали. Все это смешалось в одну большую какофонию звуков, от которой только сильнее начала болеть голова. Я словно в прострации дошла до того места, где с десяток наемников образовали полукруг, словно хотели оградить что-то от прибывающей толпы, которая, несмотря на ожидания солдат, ничего не предпринимала.
Они узнали меня и расступились, пропуская в образованный ими охраняемый периметр. Я была готова увидеть то, что предстало передо мной, но мои оголенные нервы не выдержали напряженного ожидания и вся скорбь, и горе утраты вырвались наружу истеричным криком. Я рухнула на колени рядом с телом того, кого, несмотря ни на что, смогла полюбить. Я положила его голову себе на колени и закрыла его глаза, которые уже затронула безжизненная пелена. Слез не было. Была какая-то пустота, наклонившись, я поцеловала своего мужа в последний раз, ощутив во рту солоноватый привкус крови, своей или его, мне было безразлично.
— Сука! Почему ты так несправедлив ко мне! — я подняла голову и закричала. — Я ненавижу тебя! Что я тебе сделала, что ты второй раз отбираешь то, что мне дорого?! Мир, родителей, любимых! Я ненавижу тебя! — мне было плевать на то, что я проклинала ту сущность, которая занесла меня в этот мир в самый эпицентр мясорубки, на своем родном языке и глядя на то, что я не только выжила, но еще и обрела счастье и покой, преподнесла мне очередную встряску.
Сквозь пелену перед глазами я увидела вездесущего да Винчи, который пытался оторвать меня от тела мужа. Присоединившийся к нему Бордони помог вывести меня за ограждающий Риарио периметр, а прибывающие на защиты паллацо наемники, постепенно начали оттеснять зевак дальше от дома. Охранявшие же до этого тело, накрыли его и переложили на носилки, чтобы убрать с улицы. Скорбь накрыла Форли. Я смотрела на лица всех собравшихся, стараясь увидеть хоть что-то, кроме жалости и боли утраты, но видела только их вперемешку с непониманием. Толпа все прибывала, Леонардо пытался накинуть на меня свою куртку, чтобы скрыть оголенные части тела от зевак, но мне было все равно, и я покорно следовала за ним, даже не спрашивая, куда он меня ведет.
— Дети. — Острая кинжальная боль в груди вернула меня в реальный мир, и я снова бросилась в дом, не слыша, что мне пытаются кричать капитан и артиста.
Я шла медленно, натыкаясь на стены в сторону детской, в которой дети должны были спать. На пороге я увидела тело Чиэры, на одежде которой разливалось красное пятно, перешагнув ее, вошла внутрь, где было неестественно светло. Я нагнулась к няньке и упала на колени, потому что увидела маленькую ручку, которая торчала из-под тела девушки. Одним резким движением, я сдвинула тело Чиэры и на долю секунды замерла, глядя на окровавленное лицо Оттовиано. Отстранённо подумав, что девушка, скорее всего пыталась закрыть ребенка собой, но потом до меня дошло, что этот ребенок — мой сын. Его глаза были открыты и смотрели в потолок чистыми голубыми глазами, в которых даже сейчас отражался страх. Как в тумане, я подняла тело на руки, не понимая, как еще могу дышать от переполнившего меня ужаса. В руке у сына был зажат небольшой нож, который упал на пол в тот момент, когда я подняла своего мальчика на руки. Вся одежда Оттавиано была залита кровью, которая все еще текла из перерезанного горла.
Слабый стон ударил меня сильнее электрического тока, и я резко обернулась, осторожно кладя тело ребенка на пол. Я увидела, что Вианео склонился над кем-то на полу, проводя какие-то манипуляции, сидя спиной к двери. Встать я не могла, поэтому просто поползла в их сторону и остановилась возле Сципиона, которого трясло в каких-то судорогах, а судя по виду доктора он ничем не мог ему помочь.
Я взяла мальчика за руку, и поцеловала в лоб, слезы, наконец-то хлынувшие потоком, заливали глаза, но я никак не могла справиться с собой.
— Мамочка, мне холодно, — прошептал Сципион и, закрыв глаза, закашлялся выталкивая изо рта кровь.
— Тише, мой ангелочек, — я взяла его на руки и прижала к своему телу, качая и баюкая. — Все будет хорошо, мой мальчик, все будет хорошо. Мама с тобой. Мама никогда тебя не бросит.
— Где папа? — приглушенно спросил сын, от чего меня застряло крупной дрожью.
— Папа сейчас к тебе придет, малыш. — Прошептала я, стараясь не закричать и не испугать его. Он впервые назвал меня матерью. Я надеялась, что этот день когда-нибудь наступит. Но не так, только не так. Его судороги усилились, и он замолчал, терпя эту невероятную боль, так и не проронив ни единого звука.
Спустя несколько минут, подергивания ребенка прекратились и ручка, крепко державшая меня, безвольно разжалась.
— Сеньора, — тихо позвал меня Вианео, поднимаясь с пола. Я
