его [бесстрастия] врат»[4911].
2. БЕССТРАСТИЕ КАК ОБЛАДАНИЕ ПОЛНОТОЙ ДОБРОДЕТЕЛИ
Предыдущие замечания не должны тем не менее заставить нас забыть, что бесстрастие соответствует также состоянию человека, обладающего всеми добродетелями. Вот почему преподобный Иоанн Лествичник пишет: «Добродетели — это украшение бесстрастия»[4912], и еще: «Душа обладает бесстрастием, когда добродетели стали для нее второй природой»[4913]. В другом месте он уточняет: «Бесстрастие не является совершенным, если мы небрежем об одной добродетели, какой бы она ни была»[4914].
Мы увидели, что духовное обращение человека, благодаря которому происходит исцеление, требует не только удерживать себя от зла, но еще и творить добро. В этом смысле доброделание является необходимым дополнением к подавлению страстей. И поэтому преподобный Иоанн Лествичник видит в бесстрастии, которое заключается в обладании добродетелями, более высокую ступень по сравнению с бесстрастием, которое состоит в отсутствии страстей: «Есть некто бесстрастный, и есть тот, кто обладает еще большим бесстрастием. Первый сильно ненавидит зло, а второй обладает непостижимым сокровищем добродетелей»[4915]. «Одно дело — бездействие членов тела и самих страстей души, иное — стяжание добродетелей», — пишет в том же смысле преподобный Симеон Новый Богослов[4916]. Святой, широко развивая эту тему, точно показывает расстояние, которое отделяет совершенную ступень каждой добродетели от простого отсутствия соответствующей страсти[4917].
Но, с другой стороны, поскольку добродетели изгоняют страсти, водворяясь на их месте, можно сказать, что бесстрастие, указывая на отсутствие страстей и нечувствительность к ним, является плодом добродетелей[4918]. И поэтому преподобный Максим Исповедник пишет: «Тяжкий труд добродетели в награду приносит бесстрастие»[4919]. Именно по мере обладания добродетелями человек перестает быть склонным ко злу[4920] и привязанным к миру и остается невредимым перед нападками бесов[4921]. Именно «добродетели освобождают ум от страстей»[4922], именно «добродетели очищают душу» и хранят ее в чистоте[4923].
Тот факт, что добродетели являются не только источником бесстрастия, но тем, что образует его по существу, показывает нам, что бесстрастие — не чисто негативная реальность и уж тем более не «пассивное состояние души, предполагающее омертвение страстной части», как подчеркивает святитель Григорий Палама[4924], не даже бездействие ее сил и способностей. В действительности бесстрастие является состоянием, при котором человеку удается полностью отвратить от мира сего силы души, перестать давать им плотское применение, более не использовать их для совершения зла, полностью повернуть их к Богу, чтобы использовать духовно и целиком во благо. Таким образом, бесстрастие не означает, что вожделевательная и раздражительная части души[4925] умирают, но лишь то, что они умирают для мира, дабы, вновь обратившись к Богу, вести новую жизнь, полностью посвященную Ему.
Именно это многократно отмечает святитель Григорий Палама: он пишет о том, что речь идет об умерщвлении дурных страстей, «а не энергий Духа, проявляющихся посредством тела, и не Божественных и блаженных страстей, и не тех способностей души, которым природой предназначено порождать эти страсти»[4926]. «Я считаю очевидным тот факт, что у бесстрастных людей страстная часть души всегда жива и действует ради блага и что они ее не умерщвляют», — замечает он[4927]. А в другом месте он объясняет это более подробно: «Бесстрастие состоит не в том, чтобы умертвить страстную часть, но в том, чтобы привести ее от зла к добру и направить, в самом ее устроении, к божественному, полностью отвратив от зла и обратив к добру. Для нас бесстрастный человек — тот, кто не имеет более никаких дурных привычек и полон добрых; тот, кто заметен добродетелями (как страстные люди выделяются дурными наслаждениями); тот, кто подчинил свои раздражительные и вожделевательные устремления, исходящие от страстной части души, способностям к познанию, суждению и умозаключению той же самой души (так же, как страстные люди подчиняют свой разум страстям). Ибо именно дурное применение сил души порождает мерзкие страсти… Но если пользоваться ими подобающим образом… то можно стяжать соответствующие добродетели при помощи страстной части души, которая станет действовать сообразно той цели, которую предполагал Бог, создавая ее: с вожделевательной составляющей можно объять любовь к ближнему, с раздражительной частью — взять на себя терпение. Итак, не тот, кто умертвит страстную часть души (ибо тогда не будет в нем ни движения, ни действия к тому, чтобы достичь обожения, общения с Богом и расположения ума к божественному), но тот, кто подчинит ее, чтобы через послушание уму, которому по природе принадлежит первенство, идти подобающим образом к Богу и стремиться к Нему»[4928].
Таким образом, бесстрастие есть смерть для мира ради жизни в Духе[4929]. Оно является нечувствительностью по отношению к явлениям этого мира ради того, чтобы в полной мере чувствовать явления духовные и божественные. Именно это заставило Евагрия произнести поразительные слова: «Духовная чувствительность есть бесстрастие разумной души, произведенное Божественной благодатью»[4930]. Бесстрастный человек отрезан от мира ради того, чтобы быть «полностью соединенным с Богом»[4931]. Он уже живет не сам, ради того чтобы жил в нем Христос[4932]. Все способности, возможности, силы, энергия бесстрастного человека не согласованы с этим миром ради полного согласия с Богом, полного подчинения Его воле: «Тот, кому даровано это состояние, будучи еще во плоти, становится обителью Бога. И Бог управляет всеми его словами, делами и мыслями», — пишет преподобный Иоанн Лествичник[4933]. А преподобный Никита Стифат отмечает, что бесстрастием Христос «царствует во всех способностях нашей души» и «Его воля творится над нами, как на небесах»[4934].
Итак, бесстрастие является кульминационной точкой духовного обращения человека, благодаря которому, как мы это показали, совершается его возвращение к здоровью. Вот почему святые отцы понимали бесстрастие как здоровье человека. «Бесстрастие — это здоровье души», — пишет Евагрий[4935], как и авва Фалассий говорит: «Здоровье души — в бесстрастии»[4936]. Преподобный Максим Исповедник отмечает, что душа, достигая бесстрастия, «осознает свое доброе здоровье»[4937].
Бесстрастие является духовным здоровьем человека потому, что соответствует состоянию, в котором человек свободен от страстей и, следовательно, исцелен от всех духовных болезней, а также состоянию, в котором он обладает всеми добродетелями, лежащими в основе здоровья, еще потому, что все способности и возможности бесстрастного человека перестают проявляться патологическим образом в страстях, а обретают в добродетелях применение, которое соответствует их истинному предназначению, согласному с их природой. Бесстрастный человек вновь обретает собственную природу, освобождается от своего прежнего отчуждения и вновь обретает себя,
