Он стонал тихо, прямо мне в губы, и этот звук вибрировал во мне самой, зажигая ответный огонь. Его рука сжала мою талию сильнее, прижимая так близко, что я чувствовала каждую линию его тела.
Когда поцелуй закончился, мы стояли, прижавшись лбами, тяжело дыша. Его глаза, все еще темные от желания, смотрели на меня без тени насмешки. Только вопрос. И понимание. Ничего не нужно было говорить. Все было сказано. Стены рухнули.
И тут из-за поворота вышли братья.
Они замерли, увидев нас. Картина была более чем красноречивой: я, прижатая к Рею, с запрокинутой головой, с распухшими от поцелуя губами, с моими руками на его шее, с глазами, полными смятения. И он, с мокрыми волосами, с рукой на моей талии, с взглядом, в котором ярость только что сменилась настороженным вызовом.
Тишина, повисшая в коридоре, была гуще бетона и звонче любого крика.
Первым пришел в себя Марк. Его лицо исказилось от неподдельной ярости. Он сделал шаг вперед, и в воздухе запахло грозой.
— Ты... — его голос был низким, опасным рычанием. — Убери свои лапы от моей сестры. Сейчас же.
Макар не двигался. Его аналитический взгляд скользнул с моего растерянного лица на Рея, затем на руку брата, сжимающуюся в кулак. Он был тихим, но его молчание было страшнее крика Марка.
Рей не отпустил меня. Наоборот, его рука на моей талии слегка сжалась, властно и утверждающе. Он встретился взглядом с Марком, и в его позе не было и тени страха. Только холодная готовность.
— Кажется, тебя не спрашивали, Теневой, — парировал он, и его голос прозвучал обманчиво спокойно.
Я стояла между ними, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Все, чего я так боялась, все, от чего пыталась убежать, случилось.
Прежде чем Марк успел ринуться в бой, Макар молниеносно схватил его за плечо. Его пальцы впились в определенную точку, и Марк непроизвольно ахнул, его ярость на мгновение сменилась шоком от боли.
— За мной, — произнес Макар своим ровным, безразличным тону, который в данной ситуации звучал зловеще. Его взгляд был прикован не к Рею, а ко мне. В его глазах я не видела ни гнева, ни разочарования. Только холодную, безжалостную оценку ущерба.
Марк, все еще хмурый от боли и ярости, попытался вырваться, но железная хватка брата не ослабла.
— Макар, отпусти! Он...
— Сейчас же, — перебил его Макар, не повышая голоса, но с такой неоспоримой властью в интонации, что Марк на секунду замер. — Это не место и не время.
Макар бросил последний, пронзительный взгляд на Рея, полный безмолвного обещания, что разговор еще впереди. Потом его взгляд снова уперся в меня.
— Лиля. Комната. Сейчас.
Он не ждал ответа. Развернувшись и не отпуская Марка, он потащил его за собой. Марк шел, оборачиваясь, его взгляд, полный немого вопроса и обвинения, прожигал меня. Я осталась стоять с Реем в неожиданно наступившей тишине. Напряжение все еще витало в воздухе, но теперь оно было другого рода.
Рей первым нарушил тишину, его голос был низким и серьезным.
— Вот черт.
Вот и все, что он сказал. Но этих двух слов было достаточно, чтобы описать весь масштаб надвигающейся катастрофы. Игру только что вывели на совершенно новый уровень, кровень войны кланов.
Он схватил меня за руку — не нежно, а решительно, и повел в сторону женского крыла. Его шаги были быстрыми и резкими, мои — спутанными, я едва поспевала. Мы молчали. Что можно было сказать? Слова были бесполезны перед лицом того, что только что произошло и того, что неминуемо должно было случиться потом. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к коридору впереди, его челюсть напряжена. Мы достигли двери в женское крыло. Он остановился, наконец повернувшись ко мне. Его глаза пылали, но теперь в них бушевала смесь триумфа, ярости и чего-то похожего на отчаяние.
— Теперь ты поняла? — его голос был хриплым шепотом. — Теперь ты видишь, во что это вылилось? Было бы проще, если б наших взаимных уничтожений не было изначально.
— Рей... — попыталась я что-то сказать, но голос сорвался.
Он резко провел рукой по волосам.
— Сиди в своей комнате. Не выходи. Пока я... пока я не придумаю, что делать.
С этими словами он развернулся и зашагал прочь, оставив меня одну у двери с разумом, полным хаоса, и с губами, что все еще пылали от его поцелуя. Он ушел не как победитель, а как командир, отдающий приказ на отступление перед неминуемым штурмом.
— И напоминаю, — его голос прозвучал как скрежет камня, — завтра полнолуние. Сидишь и не высовываешься. Понятно?
В его тоне не было заботы. Это был приказ. Приказ Альфы, который знал, какая дикая буря поднимется в его крови с восходом луны, и какая опасность ждет меня в его лице, если я выйду.
— Женское крыло закрывают, — тихо, но четко сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Так что не переживай.
На его лице промелькнула тень чего-то похожего на досаду и... облегчение? Да, стены будут заперты. Формально — для безопасности всех студенток. Неформально... это была клетка.
Он кивнул, коротко и резко, больше ничего не сказав, и скрылся за поворотом.
Я зашла внутрь, и тяжелая дверь с глухим стуком захлопнулась за мной, словно запечатывая меня в моем убежище-тюрьме. Завтра полнолуние. Завтра границы между человеком и зверем истончатся. А мы с Рейем... мы были двумя зарядами, готовыми взорваться от малейшей искры. Я осталась стоять у двери, прислушиваясь к отдающимся в тишине его шагам. Он ушел, но его предупреждение, его поцелуй и осознание надвигающегося полнолуния висели в воздухе тяжелым, гнетущим покрывалом. Завтрашняя ночь обещала быть долгой для нас обоих.
Я вспомнила мамины слова. Говорила она об этом без прикрас, по-волчьи прямо.
«Первая ночь полнолуния после совершеннолетия, дочка, — говорила она, поправляя покрывало на моей кровати, — это не про романтику. Это про зов. Пронзительный, физический. Для самцов в эту ночь обоняние становится в тысячу раз острее. Они чуют самку, готовую к спариванию, за версту. А когда находят...»
Она делала паузу, и в ее глазах вспыхивал отблеск той же дикой страсти, что когда-то связала ее с отцом.
«...они не просто признаются в любви, Лиля. Они берут. Плотью и кровью. Первый раз может быть грубым. Яростным. На грани
