Когда глаза привыкли к свету, Катон взглянул на женщину. Лицо и голос показались ему знакомыми. В памяти всплыли засада, бегство от бандитов и появление в деревне, где он видел эту женщину, изредка приходя в сознание.
— Где я?
— В безопасности, — улыбнулась она. — Пока что.
— Это место… Как оно называется?
— Хешаба. Ты в моем доме, римлянин.
Катон припомнил еще кое-что.
— Симеон… Где он?
— Он повел лошадей дальше по вади, чтобы спрятать. Скоро вернется.
Женщина пошуршала чем-то за валиком; Катон услышал журчание льющейся воды. Женщина положила ему на лоб мокрую тряпку и слегка прижала, так что струйки покатились по вискам.
— Хорошо. И пахнет хорошо. Что это? Лимон?
— Выжала немного в воду. Освежит тебе кожу и облегчит боль.
Катон попытался расслабиться; напряженные мышцы рук и ног постепенно отпустило, колотушка в голове притихла. Центурион уложил голову набок, чтобы лучше рассмотреть женщину.
— Я не помню твоего имени.
— Мириам.
— Верно, — ответил, чуть кивнув, Катон. — Ты и Симеон знаете друг друга.
— Он друг. Хотя не такой, как когда-то.
— Мириам, почему ты помогаешь мне? Я римлянин. Я думал, в Иудее нас ненавидят все.
Она улыбнулась.
— Большинство. Но наша община — другое дело. Мы не позволяем ненависти править нами. Теперь лежи спокойно.
Она протянула руку к голове Катона, ее пальцы легко пробежали по волосам, пока не добрались до того места, где, казалось, сосредоточилась боль. Центурион зажмурился, стиснув зубы.
— Здорово опухло. Но, похоже, ты цел. Не думаю, что повреждение очень серьезное. Через несколько дней поправишься, римлянин.
Катон подождал, пока боль стихнет, разлепил веки и снова взглянул на Мириам. Женщина, хотя и немолодая, притягивала взгляд. Она не была красавицей в общепринятом смысле, но выглядела мудрой и властной. Катон дотянулся до ее руки и слегка пожал.
— Спасибо, Мириам. Я обязан тебе жизнью.
— Ты ничем мне не обязан. Мы принимаем всех, римлянин.
— Меня зовут Катон.
— Ну что ж, Катон, если хочешь отплатить мне, лежи тихо и отдыхай.
— Мириам! — позвал детский голос из глубин дома.
Женщина повернулась к двери и сказала по-арамейски:
— Я здесь.
Через мгновение на пороге появился мальчик лет тринадцати или четырнадцати, с копной черных волос. Он был в тунике из грубой ткани и босиком. Он некоторое время изучал Катона, потом снова повернулся к Мириам:
— Это солдат? Римлянин?
— Да.
— Ему обязательно оставаться здесь?
— Да, Юсеф. Он ранен. Ему нужна наша помощь.
— Но он враг. Враг нашего народа.
— У нас нет врагов. Помнишь? Мы так не говорим.
Мальчик, похоже, не согласился; Мириам, устало вздохнув, поднялась и взяла его за руку.
— Я знаю, как тебе непросто, Юсеф. Если мы о нем позаботимся, он поправится и уйдет. Будь молодцом и иди молотить. На вечер нужно приготовить хлеб, а я еще не смолола муку.
— Хорошо, Мириам. — Мальчик кивнул, бросил последний взгляд на Катона и повернулся к двери. Когда шаги босых ног затихли, Катон улыбнулся.
— Как видно, это один из иудеев, которые все еще ненавидят римлян.
— У него есть на то причины, — ответила Мириам, глядя на мальчика в дверной проем. — Римляне казнили его отца.
Улыбка Катона растаяла. Он почувствовал себя неловко.
— Прости. Наверное, для него это ужасно.
— Ему очень тяжело. — Мириам покачала головой. — Он никогда не видел отца — родился уже после его смерти. И все равно для него это утрата, потеря, и он заполняет пустоту гневом. Долгое время главным в его жизни была ненависть к Риму и римлянам. Мать оставила его, и тогда он пришел жить ко мне. — Мириам повернулась к Катону, и он увидел печаль в ее глазах. — Кроме меня, у него ничего не осталось во всем мире. А он — все, что осталось у меня.
Катон ничего не понял, и Мириам улыбнулась, увидев его растерянное лицо.
— Юсеф — мой внук.
— А, понятно…
Внезапно до Катона дошло, и он похолодел, встретившись взглядом с Мириам.
— Его отец — мой сын. Моего сына казнили римляне, — печально сказала Мириам, кивнув, и медленно отвернулась. Выйдя из комнаты, она аккуратно закрыла дверь.
Катону казалось, что он слишком долго пролежал в темной комнате. Он попытался пошевелиться, но боль в голове набросилась с новой силой, и его замутило. После того, что сказала Мириам, центурион решил, что нужно убираться из этого дома, прочь от этих людей. Хотя Мириам упомянула о терпимости жителей деревни, Катон достаточно знал людей и понимал, что старые раны не заживают. Оставаясь в доме Мириам, он подвергался смертельной опасности, однако не мог и пошевелиться — любое движение причиняло дикую боль. Лежа неподвижно и ловя ухом звуки в доме и на улице, он проклинал Симеона. Зачем, во имя Гадеса, проводник оставил его в одиночестве? Если он ушел прятать лошадей, то ему давным-давно пора было вернуться. Катон понятия не имел, сколько он пролежал в темноте. Он видел, что на улице светло, но был ли это день засады? Или следующий? Как долго он провалялся без сознания? Надо было спросить Мириам. Беспокойство росло, и Катон повернул голову, оглядывая комнату. Неподалеку, у стены, было свалено его обмундирование: доспехи, сапоги и пояс с мечом. Сжав зубы, Катон чуть сдвинулся вбок, пытаясь дотянуться. Пальцы коснулись пояса с мечом и ухватились за него; Катон тянул, пока рукоять меча не отцепилась от кольчуги. Крепко сжав рукоять, центурион, стараясь не шуметь, вытянул меч. Клинок слегка звякнул о ножны, и Катон поморщился. Он подтянул высвободившееся лезвие к себе, поднял меч и положил между ложем и стеной — скрытый от глаз, но под рукой, если понадобится. От напряжения мышцы руки дрожали, и Катон, из последних сил запихнув пустые ножны под кольчугу, повалился на подголовник, борясь с приступами боли, накатывавшими внутри черепа. Зажмурился, глубоко дыша, и постепенно боль утихла, тело расслабилось — он уснул.
Когда он снова очнулся, то по тусклому свету, проникавшему в проем распахнутой двери, понял, что день клонился к вечеру. Снаружи слышались голоса: Мириам и Симеон. Они говорили по-гречески, и Катон прислушался к тихим знакомым голосам, пытаясь разобрать слова.
— Почему ты не вернулся к нам? — спрашивала Мириам. — Ты был нужен. Ты хороший человек.
— Но, видимо, я недостаточно хорош. По крайней мере, для тебя.
— Симеон, не обижайся. Я любила тебя, но… я не могла — и сейчас не могу — любить тебя так, как хочешь ты. Мне нужно быть сильной для этих людей. Они ждут от меня советов. Они ждут от меня любви. Если я выберу тебя мужем, то предам их. На это я не пойду.
