сердцевине моего тела.
Над нами едва звенят кристаллы люстры. Дождь за окном то стихает, то вновь обрушивается стеной — будто само небо подстраивается под наш ритм. Мы стонем вместе.
Мик обхватывает руками талию Алистера, удерживая равновесие. Алистер приподнимается, опираясь на руки, почти на коленях, и его взгляд цепляется за мой.
— Все в порядке, Мэдисон? Говори со мной, — выдыхает он, не отводя глаз. Все это время он следил за мной — за каждым выражением лица, за каждым стоном, каждым вздохом.
— Да, — выдыхаю я.
Мик и Алистер находят общий ритм. Я раскрываюсь навстречу им. Мик — позади. Алистер — внутри меня. Каспиан — у моих губ. Все трое — мои.
Напряжение внизу живота вспыхивает, разгорается сладкой, глубокой болью, которая тянет все сильнее, пока оргазм не начинает подниматься, собираясь в единый жаркий вихрь.
Портрет на стене — юный Алистер на черном коне — медленно кренится набок, едва на градус. В тумбочке приоткрывается ящик, словно пытаясь подсмотреть. Веревки балдахина чуть закручиваются, а буря крадется вдоль карниза, выжидая.
— Я — последний. Ты готова? — шепчет Каспиан и целует меня так яростно, что наши зубы сталкиваются. Между нами пылинки взлетают, кружатся, становятся прозрачными в лунном свете.
— Да. Все трое, — повторяю я, как заклинание. Скольжу взглядом к часам. 23:42.
Каспиан устраивается так, что его колени оказываются по обе стороны от моих плеч. Глядя на меня широко распахнутыми, голодными глазами, он опускает руку и обхватывает свой член. Его движения быстрые, резкие, пока на кончике не появляется прозрачная капля. Смотреть, как он трогает себя, пока двое других входят в меня, — это, наверное, самый чувственный миг в моей жизни.
Рука Алистера ложится Каспиану на плечо, удерживая его. Каспиан наклоняется, пока кончик касается моих губ — безмолвная просьба. Я раскрываюсь, языком обвожу головку, спускаюсь ниже, пока он не входит глубже. Его касание достигает горла — я давлюсь, но он чуть меняет угол, и мы находим нужное положение. Он входит и выходит, снова и снова — волной, бесконечной и сильной.
Я тону в ощущениях, в них — в своих чудовищах, пока не кажется, будто они уже внутри моих костей, в самой душе. За глазами распухает нечто живое — электрическое жужжание, ток, поющий в стенах, и этот звук разрастается, пока не превращается в тысячу голосов, кричащих прямо в мою голову. Алистер ласкает мой клитор, и он с Миком движутся в идеальном ритме — все глубже, все быстрее, пока комната не размывается, пока сама реальность не начинает ускользать.
Над нами облака на расписном потолке перестают плыть — они бегут, в панике, будто спасаются от чего-то огромного. Бархатные занавеси раздуваются внутрь, касаются спины Мика — он вздрагивает. Ящик тумбочки, словно испугавшись, с грохотом захлопывается. Где-то в стенах раздается скребущее, настойчивое — будто кто-то хочет выбраться наружу.
Блаженство пронзает меня — остро, ослепительно, как молния. Бедра дрожат, волна подступает. Буря рыщет по карнизам, рвет гвозди и швы. Щелкает задвижка — окно распахивается настежь, и дождь врывается внутрь, заливая пол. Давление сжимает грудь так, что невозможно вдохнуть.
— Мэдди, — хрипит Каспиан, голос сорван, рваный. — Прости. Я больше не могу… — Его волосы поднимаются от статического электричества, воздух вокруг искрится, словно пригоршня падающих звезд. И только теперь я понимаю, сколько из меня он тянул, сколько силы пропускал сквозь себя и как близок к тому, чтобы сгореть.
Я бросаю взгляд на часы. 23:57.
Время вышло.
Сила рвется через тело, заполняет разум, вливается в меня — дикая, безудержная. Слишком много. Слишком быстро. Кожа вот-вот лопнет. Сердце остановится. Сознание треснет. Из четырех свечей по углам поднимается дым серы, пламя дергается, цепляясь за жизнь.
Ауры моих мужчин меняются. Их привычные ореолы — белый, зеленый, черный — окрашиваются в мой цвет.
Красный.
Красный, как тревога. Красный, как кровь. Красный, как дверь с надписью «ОБРАТНОГО ПУТИ НЕТ». Ужас поднимается в горле, когда красный полностью поглощает их — три ярких предупреждения, пульсирующих в унисон, как дурные знамения.
Что-то происходит. Я открываю рот, чтобы сказать им, но оргазм накрывает, как цунами. Каждая мышца выгибается до хруста. Я кричу — от удовольствия и боли, от жизни и смерти. Алистер, Мик и Каспиан кричат вместе со мной.
Врата распахиваются настежь.
Три испуганных взгляда встречаются с моим.
Мои якоря. Я не могу удержаться.
Пол уходит из-под ног и я падаю сквозь него.
Глава двадцать первая
Рык львов
Тьма.
Удар сердца.
Мой? Алистера? Каспиана? Мика?
Ветер и дождь кружатся вокруг, хлещут по коже, рвут одежду.
Камни бьют в тело — летят из чьих-то разгневанных рук.
Огонь. Он жжет.
Огонь. Ветер. Земля. Вода.
Стихии забирают меня.
Мелькают тысячи картин. Голоса. Плач ребенка. Годы растягиваются, как паутина.
Я — ребенок, еду верхом на верблюде. За мной тянется караван. Народ моего отца. Я — их принцесса. На внутренней стороне запястья родимое пятно в форме клевера. Один листочек пылает красным.
Я иду по полю, где рычат львы и зреет первый урожай пшеницы. Отец говорит — мы останемся. Мы построим дом.
Я стою у руля корабля, за мной — сотня гребцов, золотая броня сверкает под солнцем.
Красивая женщина. Ее глаза, подведенные сурьмой, все еще открыты, когда гробницу замуровывают.
Царь одаривает меня — деньгами, одеждой, драгоценностями, богатствами, какими я и мечтать не могла.
Я сжигаю все. Никто не будет владеть мной. Никогда.
Я бегу с волками, пью вино фей, тону с русалками.
В руке окровавленный меч. На пальце кольцо. В моей ладони — крошечные пальчики ребенка.
Кадры сменяются все быстрее, вспышками, сливаясь, растворяясь друг в друге.
Я — дева. Я — мать. Я — старуха.
Дева. Мать. Старуха.
Деваматьстаруха.
Круг за кругом.
Глава двадцать вторая. Я горю
Ужасный год
— Алистер!
Я кричу его имя, и слово выходит рваным, как кашель из пепла.
Тысяча шестьсот девяносто третий год — ужасное время быть ведьмой. Веревки режут запястья. Костер за спиной. Солнце высоко, беспощадно, равнодушно. Боги покинули меня целую вечность назад.
Это не важно. Я зову не их.
Я зову его.
— Алистер!
Так жарко. Я горю. Не понимаю, почему пламя не слушается. Оно ведь мой друг. Я заботилась о нем, и оно обо мне, — а теперь оно жжет, обугливает, режет болью до крика.
Такого не может быть.
Я — Клеверная Ведьма.
Родимое пятно на запястье доказывает это: три листка уже
