осколки стекла, ворвался в лёгкие, но был бессилен против внутреннего пожара, полыхавшего у меня под кожей. Когда он проходил мимо, его плечо — твёрдое, неумолимое — на долю секунды коснулось моей руки, и по всему позвоночнику пробежал разряд электричества, жгучий, как удар плетью.
Теперь, когда Аким был за рулём, вселенная в салоне перевернулась. Мужчина не гнал машину — он её укрощал. Каждое движение руля, каждое переключение передачи выверено до микрона, лишено суеты, наполнено властью. Стальная махина стала послушным продолжением его воли, приручённым зверем, взбегающим в гору. Я украдкой наблюдала за ним: за тем, как играли и перекатывались под тонкой тканью мышцы его предплечья, за резкой, будто высеченной из гранита, линией скулы, за сосредоточенным выражением лица. Притяжение между нами материализовалось, сдавив грудную клетку стальными тисками. Казалось, сам воздух в салоне вот-вот вспыхнет синим пламенем от статического напряжения, готовый испепелить нас обоих.
— Ну что? — на удивление спокойный голос оборвал безмолвие. — Признай, так всё же комфортнее?
— Зависит от критериев, — я уставилась в окно, где мелькали стволы сосен. — Если цель — благополучно добраться до точки, то да.
— А если критерий — острота ощущений? Дрожь в коленях, учащённый пульс… предвкушение?
Я повернулась к нему. Его лицо в мерцающем свете приборной панели казалось красивым в аскетичной строгости. Лицо человека, привыкшего владеть миром.
— Ты ведёшь машину… как исполняешь бизнес-план. С убийственной предсказуемостью. Тоска смертная.
— Значит, вновь разочаровал, — он бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд, и в уголках его глаз заплясали опасные огоньки. — Знаешь, мне впервые хочется исправить ситуацию.
Аким не стал давить на газ. Вместо этого большой палец нажал кнопку. Салон наполнили первые, томные ноты джаза — медленный, чувственный бит, пронзительный крик саксофона. Музыка струилась, как тёплый мёд, обволакивая. Затем его левая рука покинула руль и легла на подлокотник между нашими креслами.
Сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Во рту пересохло, а в груди поселилась птица с острыми стальными перьями, которая билась о рёбра, пытаясь вырваться к нему.
Медленно, будто под гипнозом, я опустила взгляд на мужскую ладонь: широкая, с проступающими венами и крупными костяшками.
И представила, с мучительной, кричащей ясностью, как эти пальцы, эти вены будут выглядеть на моей коже. На бёдрах. На внутренней стороне. Я сглотнула. Боже. О чем я вообще думаю? Что за помутнение рассудка?
— Боюсь, эта композиция неуместна в данную минуту. От неё ещё больше клонит в сон.
Двигатель резко выключился. Музыка всё ещё играла, питаясь от аккумулятора, но гул мотора исчез, и саундтрек ночи — шелест ветра в соснах, далёкий крик ночной птицы — ворвался внутрь.
Спустя минуту Сатаров повернулся ко мне с загадочным и нечитаемым выражением лица.
Он словно чего-то выжидал, и прежде чем я успела что-то понять, мужчина распахнул свою дверь и растворился в сумерках.
Ледяной воздух хлынул внутрь, заставив меня содрогнуться. Через мгновение моя дверь также открылась. Он стоял снаружи, и протянутая рука в полумраке казалась единственной твёрдой точкой в зыбком мире. На нём не было ни куртки, ни толстовки, лишь тонкая футболка, и я видела, как мурашки побежали по его мощным, обнажённым предплечьям, но он, казалось, не замечал холода. Джинсы, сшитые будто по его меркам, подчёркивали узкие бёдра и длину ног.
— Выходи.
— Зачем? — я уставилась на ладонь, чувствуя, как по телу разливается паника.
— Импровизирую. Я жду.
ГЛАВА 12
Сердце словно сорвалось с уступа. Я положила свою дрожащую руку в его.
Аким помог мне выбраться, и я оказалась перед ним на узкой полоске земли, зажатой меж двух стен тёмного, дышащего леса. Музыка из открытых дверей лилась наружу, создавая сюрреалистический бал под бесчисленными очами звёзд. Звёзды здесь, на возвышенности, оказались слишком яркими. Они не мерцали, а холодно и пристально сверлили.
Беглым взглядом я скользнула по крепкому торсу, подчеркнутому мятой тканью, по низко сидящим на бёдрах чёрным джинсам. Он казался одновременно уязвимым в этой лёгкой одежде и бесконечно опасным.
— Что… что ты задумал? — вопрос сорвался, выдав хрипотцой всё моё смятение.
В ответ — и совсем внезапно — мужчина притянул меня к себе. Правая рука легла на мою талию — твёрдо, властно. Другой он взял мою свободную ладонь. Я чувствовала сквозь ткань топа нарастающий жар и упругость мышц на его боку.
— Мы потанцуем. — Его голос был низким гулом, эхом подземного толчка.
— Здесь? Сейчас? — фыркнула я, пытаясь скрыть охватившую меня дрожь. К тому же я не могла поверить своим ушам.
— Верно. Здесь и сейчас. Только мы вдвоём на этой пустынной дороге. Танец — идеальная метафора для нашего перемирия, Василина. Сближение без слияния. Диалог, где слова заменят… вот это.
И Аким начал двигаться. Не в такт джазу, а поверх него, подчиняясь какому-то своему, внутреннему ритму. Наш танец смахивал на дуэль вслепую. Мы не видели шагов друг друга, но ощущали каждый намёк на движение кожей, каждый сдвиг центра тяжести.
Он вымерял дистанцию между нашими телами с ювелирной, безумной точностью, создавая невыносимое электростатическое поле, где каждый микрон воздуха звенел от нереализованного прикосновения. И под всем этим — тот гул. Он казался теперь повсюду, вибрировал под ногами, звенел в натянутом воздухе между нами, отдавался в ушах. Низкочастотный, назойливый, будто сама земля под нами дышала в унисон нашему помешательству.
— Мне удалось развеять скуку? — вкрадчиво раздалось прямо над ухом. Его пальцы, сжимающие мою ладонь, нащупали бешеную пульсацию на запястье и прикрыли её.
— Без комментариев, — выдавила я, не в силах дать внятный ответ; меня словно подбрасывало на батуте от противоречивых чувств и мыслей.
— Сочту за согласие.
— Угу.
— Я не слишком быстро веду?
— Всё приемлемо.
— Ложь. Ты вся — как оголённый нерв. Расслабься. Это ведь всего лишь танец.
— С чего ты взял, что я напряжена? Ты не первый мужчина, с которым я танцую.
— Твой неистовый пульс кричит об обратном.
— Без комментариев. Хотя ты же Сатаров Аким, всезнающий и великий.
