малейшая трещина в броне? — криво скривив губы в подобии улыбки, в которой не было ни капли веселья, только горечь и предостережение, он сжал руки в кулак.
От сделанного Акимом шага вперёд я инстинктивно отступила, пока спиной не упёрлась в холодный, бездушный металл машины. Тело, жившее своей собственной жизнью, выгнулось навстречу жару, даже когда разум кричал об опасности. Я чувствовала каждую складку своей одежды, каждое место, где она касается перегретой кожи. Было невыносимо.
— Что? — с пересохших губ вылетело.
— Через неё начинает сочиться наружу всё, что годами было заперто.
Он наклонился... Лицо Акима находилось настолько близко, что я различала каждый отдельный луч ресниц. Дыхание со свистом смешалось с моим. Чистый, животный жар...
Его лоб коснулся моего, и я почувствовала, как по его спине пробежала дрожь — та же, что сводила меня с ума. Узкие бёдра врезались в мои, и я не могла не почувствовать его полное, решительное возбуждение — твёрдое, огромное, пугающее и манящее до потери сознания.
— Голод зверский. Зависимость. И… адская жажда, — прошипел он, и его губы коснулись уголка моего рта, не целуя, просто касаясь. Это касание прожигало хуже пламени. Низ живота свело судорогой сладкого ожидания. — И знаешь, что будет дальше, Василина? Трещина окажется пропастью.
— Рано или поздно это случится, Аким, — ответила я, не желая ложью прикрывать правду.
Короткий, обрывистый звук... Мы стояли так, дыша в унисон. Наши тела откровенно, без стыда, говорили на одном языке: встречным давлением бёдер, дрожью в руках, частотой дыхания. Я чувствовала Акима от начала до конца — каждую мышцу, каждое напряжение, всю эту грубую, великолепную мужскую силу, которая сейчас целиком принадлежала мне. И я хотела её. Безоговорочно. Даже если это было самоубийством.
— Этот рассвет… — прошептал он прямо мне в губы. — Я впечатлён. Но нам пора возвращаться.
Его слова повисли между нами, горячие и тяжёлые, как расплавленный свинец. Я задыхалась, тонула в невыносимом предвкушении.
— Я не принимаю твой белый флаг, Василина, лишь по одной простой причине, — его взгляд стал пронзительно ясным, очищенным от всех масок.
— Я ненавижу твою аналитику, Аким. Ты прекрасно понимаешь, что она может быть ошибочной, но всё равно упорно продолжаешь всё раскладывать по полочкам. Меня воротит.
— Я не твой враг. И никогда им и не являлся, — продолжал гнуть свою линию, отчего моя нервная система начинала коротить. — Поверь, я не причиню тебе зла, и если потребуется, буду спасать тебя от себя самой.
— Я способна о себе позаботиться, — вскрикнула я, делая шаг в сторону. — Услышь меня и пойми — я взрослый человек. А вообще пошёл ты на хрен, непробиваемый эгоист. С меня достаточно. Больше никакого белого флага!
Сатаров смотрел на меня ещё несколько секунд, и вновь его лицо стало непроницаемой маской, и последовал медленный кивок.
— Мне жаль.
ГЛАВА 13
— Как себя чувствуешь?
Нельзя было сказать, что Марианна появилась неожиданно. В отличие от её цветочно-древесного аромата, который опередил её на несколько шагов.
— Мне кажется, я похожа на восковую мумию, и все эти люди пришли на неё поглазеть, — ответила я, но слова выходили не из горла, а будто из тихого динамика, вшитого куда-то в грудную клетку.
— Ну, не каждый день представляют наследницу на таком глобальном уровне, — буднично, словно диктуя сводку погоды, произнесла сестра. Её пальцы с идеальным маникюром поправили невидимую соринку на моём плече. — Интерес к тебе теперь не угаснет. За тобой будут наблюдать, следить за твоим стилем и окружением. Каждый жест — повод для разговоров. Твоё имя будут штамповать на первых полосах таблоидов разными заголовками. Это вторая сторона популярности.
— Знаю. Тебе не привыкать — ведь весь мир на тебя смотрит каждый день.
— Милая, для них ты как птица Феникс, — её губы растянулись в улыбке. — Привыкай к вниманию, любимая.
— Это вряд ли.
— Мне нужно отойти, — произнесла Мари, заметив появление Дария у входа. — Но я покидаю тебя всего на несколько минут. Улыбайся, родная. Всё-таки это твой звездный час, — добавила вдруг с нежностью, — а не твои похороны.
Она бросила это торопливо и так же внезапно растворилась в толпе, оставив после себя сгусток дорогого аромата и чувство, будто по коже провели наждачной бумагой — обнажающе, болезненно, до кровавых ссадин.
Воздух в банкетном зале нового билдинга казался не просто насыщен запахами, будто уложен пластами. Хрустальные люстры «Сваровски» не светили — они истерически извергали вниз ослепительные водопады света.
Который не просто дробился в бокалах с шампанским — он взрывался в каждом, превращая хрусталь в радужные осколки, и отражался в глазах двухсот безупречных гостей, делая их зрачки блестящими.
Это мероприятие мало смахивало на бал. Скорее, на ожившую биржу, где под масками светских улыбок и томных вальсов торговали влиянием, компроматом, лояльностью и целыми корпоративными империями.
Я замерла у края паркета, заложив за спину руки, чтобы скрыть их дрожь. Чёрный бархат платья струился по моим бёдрам, каждый его изгиб был тяжёлым и неумолимым, как лавина. По позвоночнику, от самого копчика до шеи, пробегали мурашки — противный конденсат из жара панического возбуждения и тошнотворного волнения. Он нарастал волнами, сжимая рёбра и заставляя сердце биться неровно, с пропусками.
Появление Акима я заметила не взглядом. Скорее, я ощутила смену давления в пространстве. В воздухе появилась пустота, немедленно заполненная его присутствием.
С той самой утренней стычки мы с Сатаровым не пересекались. Отмену ужина он прислал сухим, односложным сообщением — и слава богу. После неудавшегося перемирия вечернего рандеву я бы просто не вывезла. А ещё во мне клокотала ярость. Глухая и бессильная. Именно она в конце концов пригнала меня к зеркалу в ванной. Я впервые за долгие месяцы внимательно, по-настоящему всматривалась в своё отражение, ища в глазах ответ на один вопрос: когда же я себя окончательно потеряла и что, чёрт возьми, со мной стало?
Аким Сатаров вошёл неспешно, будто давая реальности время подстроиться, согнуться под его волю. Тёмный костюм идеального кроя облегал его, рисуя каждую линию тела — ширину плеч, узость талии, длину ног,
