сжимающих моё лицо и талию, колючий озноб прокатился по всему телу, начисто лишая ледяного оцепенения.
Я чувствовала каждую точку соприкосновения, каждый жёсткий мускул развитого тела, вписавшегося в мои изгибы с утверждающей силой.
В мои губы отравой впивался вкус дорогого виски, мяты, хвои. Этот вкус я помнила и знала. И перестала чувствовать собственное тело. Оно больше не принадлежало мне. Каждая моя клетка отвечала на напор языка на инстинктивном уровне — губы разомкнулись под натиском, спина выгнулась, пальцы впились в фактурную ткань смокинга.
Сквозь туман ощущений, где-то на подкорке сознания, пробивалась мысль: это всего лишь спектакль. Это часть его игры. Он сделал публичный выпад, но для Сатарова подобные поступки не характерны.
Приковал меня к себе цепями акций и обручальным кольцом — я не понимала смысла действий.
Под слоями ярости и шока, в ответ на его страсть, просыпались те самые тёмные мои глубины и признание этой силы. Жажда той самой бездны, в которую он меня толкал.
Аким оторвался так же внезапно, как и начал. С едва сбившимся дыханием, но горячими и влажными губами. В расширенных зрачках, на сантиметр от моих, плясали безумные отблески хрустальных люстр и пульсирующая тьма.
На обычно бесстрастном лице отсутствовал триумф или потеря контроля, но удалось уловить голод. Ненасытный, разгорающийся. И самое удивительное — ничем не прикрытый.
А потом он снова обратился к залу, одной рукой всё ещё цепко удерживая меня за талию, прижимая к себе так плотно, что я чувствовала каждый его вздох, каждый удар его сердца в унисон с моим. Вопреки всему, голос мужчины снова зазвучал ровно и уверенно.
— Вот теперь мы готовы к поздравлениям.
И зал взорвался. Грохот аплодисментов, крики «браво!», лопнувшее шампанское, смех — всё слилось в один оглушительный рёв.
Но для меня это был всего лишь кадр из немого, чёрно-белого и замедленного кино. Я стояла, прикованная к нему, всё ещё ощущая на губах жгучий, неизгладимый отпечаток его поцелуя, а в голове крутились, как в калейдоскопе, обрывки мыслей: «Отец… Акции… Подиум… Контрольный пакет… Адель… Поцелуй…»
Я подняла глаза и посмотрела на Акима, который не сводил с меня взгляда в напряжённом ожидании.
— Завтра. В девять утра, жду тебя в своём кабинете. Не забудь захватить свою часть брачного контракта и папку с материалами по «Дельфину». Начнем препарировать твой объект. Не опаздывай, Василина.
ГЛАВА 20
Два дня спустя...
Телефон ожил на полированной поверхности стола, разрывая тишину кабинета резкой вибрацией. Я смотрела на экран, где высветилось имя сестры, и чувствовала, как внутри разливается тепло, трепет и потребность выдохнуть, остановиться.
Два дня я жила в режиме автопилота: встреча с дизайнерами, примерка тканей, бесконечные звонки организаторам, улыбки, кивки, «да, чудесно», «нет, это не подходит».
Два дня убеждала себя, что контролирую ситуацию, пока внутри меня разгорался пожар, с каждым часом пожирающий все больше кислорода, все больше нервов, все больше рассудка.
Я практически перестала спать. Вернее, спала, но сны выматывали больше, чем действительность, а утро приносило не облегчение, лишь стыд, смешанный с жгучей неудовлетворённостью.
Он снился мне каждую ночь.
Вчера — стоящим на балконе в одном полотенце, с мокрыми волосами, с каплями воды, стекающими по позвоночнику.
Сегодня — сидящим в кресле напротив, с расстегнутой рубашкой и его фирменным прищуром, с руками, которые во сне стискивали мои бедра.
Я ненавидела его. Я хотела его. Я не знала, где заканчивается одно и начинается другое. Эта амплитуда разрывала меня изнутри, превращая в комок оголенных нервов.
— Василина, — голос Марианны ворвался в реальность, выдергивая из трясины. — Ты куда пропала? Я со счета сбилась, пытаясь до тебя дозвониться.
— Здесь я, — ответила хрипло, откашлялась. — Работаю. Точнее, пытаюсь.
— Пытаешься? — в голосе сестры проскользнуло что-то похожее на тревогу. — Что случилось?
— Ничего. Просто устала.
Пауза. Такая выразительная, что я физически ощущала, как Марианна сканирует меня через телефон, считывает интонации, микропаузы, дрожь в голосе.
— Врешь, — констатировала она спокойно. — Ладно, мы поговорим об этом позже. Слушай, у меня к тебе дело. Помнишь ту выставку современного искусства, про которую я тебе говорила? Ту, где скандальный Боровенко выставляет свои инсталляции из пластика?
Я поморщилась. Марианна увлеклась художеством и сейчас, кажется, собиралась втянуть меня в очередной культурный проект.
— Мари, мне сейчас не до выставок. У меня свадьба через...
— Через три недели, я помню, — перебила она. — Но это важно. Боровенко согласился взять мою работу, но только если я приведу «интересных людей». А ты сейчас самый интересный человек в нашем городе — невеста самого Сатарова. Представляешь заголовки? «Наследница империи Русановых на закрытом показе скандального художника». Это поднимет рейтинг...
— Мари, — перебила я, массируя переносицу. — Прости, родная. Но мне правда плевать на рейтинги и заголовки.
— Тебе необходимо развеяться, — голос сестры изменился. — Василина, ты понимаешь?
Я молчала, собираясь с мыслями. А потом выдохнула — и прорвало.
— Он перенес дату, Мари. То есть свадьба уже через три дня. Три дня, понимаешь? У меня платья нет, туфли не выбраны, фата — вообще молчу. Я мечусь по салонам как угорелая, делаю вид, что контролирую процесс, а на самом деле...
Я замолчала, потому что голос предательски дрогнул.
— А на самом деле? — тихо спросила Марианна.
— А на самом деле со всех сторон давление. Я не ем, не сплю, — выпалила я. — А когда сплю, мне снятся кошмары. Мне кажется, я потихоньку начинаю сходить с ума.
— Милая, — наконец выдохнула сестра, и в этом выдохе было столько боли, столько понимания, столько сестринской нежности, что запекло в глазах. — Почему ты молчала?
— У тебя своих хлопот хватает. К тому же у меня в подмоге есть четыре организатора свадеб, куча помощников, — всхлипнула я, ненавидя себя за эту слабость. — Но я все равно ничего не успеваю.
— В кошмарах Аким?
— Да.
— И сны эротического характера?
— Да.
— Ты хочешь его. Василина, это нормально.
