прошептал он. — Всего один. И ты поймешь истинный смысл словосочетания «желанная женщина».
— Ты сошел с ума.
— Может быть, — согласился Назар. — Я хочу разжечь запал, который в тебе таится. Нам будет хорошо вместе.
Его лицо приближалось — медленно, неотвратимо, как приближение поезда к краю платформы.
— Не надо, — прошептала я, но не отстранилась.
— Почему? — его губы почти касались моих. — Потому что ты боишься его? Или потому что боишься себя?
— Я не боюсь...
— Боишься, — перебил он. — Боишься признаться, что устала быть послушной девочкой. Что тебе надоело играть по его правилам.
Его рука скользнула ниже, на талию, прижимая меня к себе с силой, что стало больно.
— Один поцелуй, — повторил он. — И наступит точка невозврата.
Я смотрела в его глаза и видела там не страсть — жажду.
Но внутри меня, в темноте, где жили мои собственные демоны, что-то откликнулось. Гнев. Обида. Тоска по тому, чего у меня никогда не было.
И я закрыла глаза.
Его губы накрыли мои — жестко, требовательно и грубо.
Он кусал, врывался в рот языком. И вместо того чтобы оттолкнуть, вдруг ответила — с той же яростью, с той же жаждой.
Наши языки сплелись в поединке, дыхание смешалось, тела прижались друг к другу так тесно, что, казалось, между ними не осталось воздуха. Его рука скользнула по моей спине, сжала ягодицу, приподнимая меня, прижимая к своему возбужденному телу.
Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: «Что я делаю?», но я утопила ее в поцелуе, в этом безумии, в этой дикой, пьянящей свободе.
Назар оторвался от моих губ на секунду, чтобы перевести дыхание, и прошептал:
— Вот так. Чувствуешь? Это жизнь. Это свобода. Это то, чего он никогда тебе не даст.
И снова впился в мои губы.
Я не знаю, сколько это продолжалось — секунду, минуту, вечность. Музыка вокруг нас играла, пары танцевали, а мы стояли в центре этого безумия, сплетенные в поцелуе, который должен был что-то доказать, что-то изменить, что-то разрушить.
А потом — вспышка.
Яркая, ослепительная, режущая глаза.
Я дернулась, распахнув веки, и увидела — в толпе, у самого края танцпола, стоял человек с профессиональной камерой. Объектив был направлен прямо на нас.
Папарацци.
— Твою мать, рано и мало, — выдохнул Назар, но в его голосе не было удивления. Только удовлетворение.
Я отшатнулась от него, чувствуя, как кровь отливает от лица.
— Ты... — прошептала я, глядя на него с ужасом. — Ты знал.
Он не отрицал. Просто смотрел на меня с хищной, довольной улыбкой.
— Маленькая месть, — пожал плечами. — Ничего личного, Василина. Просто бизнес.
— Бизнес? — мой голос сорвался на крик. — Ты все подстроил!
— Но сначала предоставил тебе выбор, — напомнил он. — Ты сама согласилась.
— Я не...
— Согласилась, — перебил он жестко. — Ты могла оттолкнуть меня. Могла уйти. Могла закричать. Но ты не сделала ничего. Ты хотела этого поцелуя. Хотела доказать себе, что можешь переступить черту. И ты это сделала.
Я стояла, чувствуя, как мир рушится вокруг. Папарацци уже исчез в толпе, унося с собой фотографию, которая завтра, а скорее всего — сегодня — окажется на первых полосах всех изданий.
Аким увидит.
И что тогда? Расторжение договора? Скандал? Позор?
— Зачем? — выдохнула я, глядя на Назара. — Зачем ты это сделал?
Он посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, и в этом взгляде не было ничего человеческого — только лед, только расчет, только холодная, выверенная жестокость.
— Ты — его слабость, — ответил Назар. — Ты — единственное, что может выбить его из колеи.
Я сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.
— Ты просчитался, я для него ничего не значу...
— Не сомневайся, теперь Сатаров перевернет город вверх дном, — закончил Назар с мрачным удовлетворением. — Он потеряет контроль. Совершит ошибки, играя мне на руку.
Он развернулся и пошел прочь, оставляя меня одну посреди танцпола, под синим светом, под медленную музыку, которая вдруг стала казаться похоронным маршем.
— Василина! — Марианна возникла из ниоткуда, хватая меня за руку. Ее глаза были расширены от ужаса. — Ты что творишь? Я видела папарацци! Господи... Как ты, родная?
Я смотрела на сестру и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Я не знаю, — прошептала я. — Что я наделала.
Марианна обняла меня, прижимая к себе, и я вдруг почувствовала, как по щекам текут слезы — горячие, соленые, бессильные.
— Тише, тише, — шептала сестра, гладя меня по голове. — Разберемся. Мы что-нибудь придумаем.
Но в ее голосе не было уверенности. Потому что мы обе знали: против этого не придумать ничего.
Фотография уже ушла в сеть. Уже тиражируется, копируется, расходится по редакциям.
И Аким, который сейчас в Миконосе, на своем мальчишнике, через несколько часов увидит свою невесту в объятиях другого мужчины. С его языком во рту. С его руками на своем теле.
Что он сделает?
Я боялась даже думать об этом.
Марианна увлекла меня к выходу, прочь из этого проклятого клуба, прочь от музыки, от света, от воспоминаний о поцелуе, который должен был стать моим бунтом, а стал моей катастрофой.
В машине, глотая слезы, я смотрела на ночной город, проплывающий за окном, и чувствовала только одно — ледяной, парализующий ужас перед тем, что случится, когда он увидит.
И я поняла с кристальной ясностью, что боюсь не того, что он разорвет договор. Я боюсь того, что ему будет все равно.
Я достала телефон, зашла в интернет и мгновенно наткнулась на фотографию, которая успела завируситься.
На первой полосе светской хроники. С заголовком:
«Невеста Сатарова изменяет жениху за три дня до свадьбы. ЭКСКЛЮЗИВ!»
Я смотрела на фото, где мы с Назаром сплелись в поцелуе, и чувствовала, как мир схлопывается в точку.
Девайс завибрировал в руке. Сообщение от неизвестного номера:
«Красиво смотришься,
