Они совершенно спокойно дожидались окончания этого совещания.
Видя идущего к ним сержанта, они все так же спокойно продолжали сидеть на лошадях, не выражая ни страха, ни удивления.
По мере того, как достойный Гаррисон убавлял расстояние, отделявшее его от чужестранцев, в его манерах и физиономии происходило полное изменение: его наружность принимала более и более мирный характер, манеры становились менее горды.
Судя по этому, можно было с уверенностью сказать, что всадники производили на сержанта очень хорошее впечатление.
Направляясь к ним, он имел в виду поступить с ними круто, по-военному, но, еще не дойдя нескольких шагов до путешественников, он уже чувствовал к ним живейшую симпатию.
Затем, окинув их взглядом в последний раз, он снял с головы касторовую шляпу и почтительно согнул свой длинный спинной хребет.
По всей вероятности, путешественники привыкли, чтобы к ним относились таким образом, потому что они ничем не выразили своего удивления.
И только по прошествии нескольких минут молчания унтер-офицер позволил себе заговорить с ними.
Видя, что его не спрашивают, он решился заговорить первым. Со смеющимся лицом, сложенными сердечком губами и медовым голосом он, наконец, осмелился уверить их в своей преданности и своем горячем желании предоставить себя всего целиком в их полное распоряжение.
Очевидно, сержант теперь уже не имел намерения расспрашивать путешественников о том, кто они такие и зачем прибыли в форт.
Он теперь только понял, как глупо держал себя с проводником, посланным к нему всадниками, и старался излишней услужливостью искупить неловкость своих первых слов.
Проводник, у которого были зоркие глаза, только посмеивался про себя.
Четверо солдат, сторожившие его, глядя на своего согнувшегося в дугу начальника, решили, что последний и сам осознал, наконец, что шел по ложной дороге, о чем ни один из них, конечно, и не подумал пожалеть.
Наконец, один из чужестранцев соблаговолил ответить сержанту, мистеру Гаррисону.
Это был старший из всадников, хотя ему нельзя было дать больше двадцати лет; аристократические черты его лица, тонкие и деликатные, как у женщины, были редкой красоты.
Ответив презрительною улыбкой на раболепные заявления унтер-офицера, он удовольствовался тем, что сухо и коротко приказал ему проводить их как можно скорей в крепость.
Сержант хотел что-то возразить, но повелительный жест заставил его умолкнуть.
Гаррисон вторично поклонился, повернулся налево кругом по всем правилам военного искусства и, уже не позволяя себе больше никаких замечаний, направился к форту; всадники шагом следовали за ним. Змея не шевелился.
— Что это значит? — проговорил сержант самым любезным тоном, каким только мог, подойдя к проводнику все еще лежавшему на траве. — Что это значит, дорогой товарищ, вы еще не входили в крепость!? Как глупы, однако, эти люди! — добавил он, указывая на своих солдат, которые, впрочем, не отозвались на его замечание ни одним словом.
— Я ждал вас, дорогой друг моего сердца!
— Ну, так идем!
Затем он сказал шепотом:
— Не сердись на меня за то, что здесь произошло, старый товарищ, все мы то и дело ошибаемся.
— Кому вы это говорите? — отвечал Змея, поднимаясь. — Надеюсь, теперь вы уже не собираетесь ломать мне кости?
— Забудьте это, прошу вас; мы покончим с этой дурацкой ссорой со стаканом в руках не позже как через десять минут.
— Ничего лучшего я не желаю. Я человек не злопамятный, а в особенности с такими славными товарищами, как вы.
Путешественники вступили в крепость.
Пока они спешивались, сержант сказал несколько слов шепотом на ухо одному из солдат; почти тотчас же к иностранцам подошел слуга и с почтительным поклоном доложил им, что комендант крепости ожидает их.
Вслед за тем показался офицер и, молча раскланявшись с путешественниками, повел их на квартиру к коменданту.
Офицер этот был прапорщик Уард.
Пройдя несколько комнат, меблированных с некоторым комфортом, офицер ввел чужестранцев в обширный салон, где попросил их подождать одну минуту, затем он удалился.
Оставшись одни, оба незнакомца с улыбкой взглянули друг на друга.
— Вот видишь, моя красавица, — сказал старший, — мои догадки оправдались… Все идет как нельзя лучше.
— Ив самом деле, дорогая Леона, — отвечал второй путешественник, — нас ждут; ваш посланный отлично исполнил ваше поручение и как следует подготовил все, что нам нужно.
— О! Сеньор Паламэд тонкая бестия, я была уверена, что ему удастся обмануть бдительность французских разведчиков. Ваше национальное самолюбие унижено!
— Ну, а как ты думаешь? Удастся нам исполнить то, что мы задумали? Меня это очень заботит.
— Надеюсь, дорогая Камилла; впрочем, мы скоро узнаем, на что нам можно будет надеяться в этом отношении. Если я не ошибаюсь, к нам идет сам комендант форта и, если только он мужчина и англичанин, он, наверное, не откажет нам.
В эту минуту открылась дверь, и в салон вошел офицер в блестящем мундире.
Все трое церемонно поклонились друг другу; затем офицер, указав своим гостям грациозным жестом на кресла, начал разговор, как только они уселись.
— Я получил, господа, — сказал он, — рекомендательное письмо, которое вы оказали мне честь прислать с одним из ваших слуг. Его превосходительство губернатор Виргинии, наместник ее Британского величества главным образом настаивает на том, чтобы я отдал себя в ваше распоряжение, и я готов подчиниться приказаниям его превосходительства и помочь вам, насколько это, конечно, будет зависеть от меня.
— Мы вам очень благодарны сударь, — отвечал старший из двух путешественников, — за радушный прием, которым вы удостаиваете людей вам совершенно незнакомых.
— Извините меня, сударь, — продолжал офицер с тонкой улыбкой, — я не могу считать незнакомыми особ, которых так рекомендует лорд Дэнвиди.
— Вы, по всей вероятности, майор Джордж Вашингтон?
— Нет, — я капитан Джеймс Мэке. Майор Вашингтон принужден был три дня тому назад отправиться в одну экспедицию, а я в отсутствие его исполняю должность коменданта крепости. Но отсутствие майора не должно беспокоить вас, господа; я здесь замещаю его и постараюсь сделать все, чтобы не дать вам заметить, что вас принимает не сам комендант, а только исполняющий его должность. Но прежде всего потрудитесь, пожалуйста, сообщить мне, чего вы от меня ожидаете, и я сейчас же приму меры к скорейшему исполнению ваших желаний.
Настала минута молчания. Оба незнакомца обменялись взглядами, не лишенными тайного беспокойства; наконец, младший решился возобновить разговор.
