и говорили до поздней ночи. Инсин рассказывал о бескрайней степи и о том, как звезды, кажется, шепчутся с тобой, когда лежишь на земле. Саян — о тайнах лесной чащи и о том, как деревья, если слушать, рассказывают истории, которым тысячи лет. А Лина — о вечных льдах и о том, как северное сияние — это на самом деле танцующие в небе души их великих предков. Они делились друг с другом своими мирами, и в этот момент в маленьком, теплом жилище на краю света между степным принцем, лесным шаманом и северной ведающей рождалось нечто большее, чем просто союз. Рождалась дружба, хрупкая, как первый лед, но чистая, как вода из горного родника.
Первым, незадолго до рассвета, проснулся Инсин. Вернее будет сказать, он почти и не спал. После того как ночной разговор иссяк и его новые друзья, измотанные, кто-то эмоциями, а кто-то долгой дорогой, уснули, юноша еще долго лежал с открытыми глазами, глядя на угасающие угли и прокручивая в голове события последних дней. Когда предрассветная синева начала просачиваться сквозь дымовое отверстие в потолке, Инсин тихо, стараясь не шуметь, поднялся. В углу, выделенном Саяну, мирно похрапывал лесной шаман, с головой зарывшись в целый ворох медвежьих шкур, которые ему, видимо, из гостеприимства принесли хозяева этих мест. Лина же так и завалилась спать прямо в центре жилища, у погасшего очага, свернувшись калачиком, как степная лисичка. Инсин на мгновение задержался, глядя на нее. В свете тлеющих углей лицо юной девчушки, обычно насмешливое и дерзкое, выглядело по-детски беззащитным. Он тихо подошел, взял одну из свободных шкур и бережно накрыл Лину, чтобы та не замерзла. Затем степной воин так же бесшумно, как тень, вышел наружу.
Морозный воздух ударил в лицо, приятно бодря, и выгнал из головы остатки дремы. Лагерь клана Синего Нарвала все еще мирно спал. Инсин начал медленно бродить по нему, погруженный в свои мысли. Это место было таким непохожим на все, что он видел раньше. Не было ни строгих, геометрически правильных рядов юрт, как в его улусе. Не было и уютного, почти хаотичного расположения балаганов, спрятанных среди деревьев, как у шаманов. Здешние жилища, яранги, были низкими, приземистыми, построенными из китовых ребер и оленьих шкур. Они были расставлены неровным полукругом, спиной к ледяному ветру, дувшему с гор, и лицом к замерзшему океану, темневшему на горизонте. Все было подчинено одной-единственной цели — выживанию. Повсюду были видны следы быта северян. Рядом с жилищами стояли перевернутые каяки, похожие на спящих морских зверей. На высоких деревянных настилах, чтобы до них не добрались песцы, лежали замороженные туши тюленей и рыбы. Были аккуратно сложены кипы шкур и стопки моржовых бивней, ожидающих своего часа, чтобы превратиться в оружие или произведение искусства. Воздух пах солью, ворванью и дымом — это был запах тяжелого труда и борьбы с суровой природой.
Инсин подошел к краю утеса, на котором располагался лагерь. Внизу, скованный льдом, простирался океан. Вдали виднелись торосы, похожие на руины древних, ледяных городов. Над всем этим висело огромное темно-синее небо, на котором еще горели последние, самые яркие звезды. Юноша смотрел на эту суровую, величественную красоту, и его собственные проблемы на мгновение показались ему совершенно незначительными. Сколько поколений этих людей выживало здесь, на краю мира? Сколько бурь они пережили? Сколько врагов — и человеческих, и стихийных — они одолели? Инсин думал о Торвальде, его несокрушимом спокойствии. О Лине, чья задорная энергия, казалось, могла растопить любой лед. О Саяне, чья преданность заставила его так быстро пройти немыслимое расстояние пешком.
Но больше всего Инсин думал о Кейте. Он представлял ее здесь, в этом мире льда и снега. И понимал, что девушка точно не потерялась бы. Она бы нашла общий язык и с медведями, и с нерпами, и, конечно же, с этим колючим, холодным ветром. Ведь укрощать ветра ей не впервой. Инсин впервые за долгое время почувствовал не одиночество, а причастность. Он, Сын Степи, оказался связан не только с лесом, но и с этим суровым северным народом. Проклятие, которое привело его сюда, обернулось странным, неожиданным даром. Оно показало ему, что мир гораздо больше, чем юноша думал. Что вражда — это лишь тень, а настоящая сила, она в единстве. Инсин стоял буквально на краю земли, и утренний ветер, родившийся над ледяными полями, трепал его темные волосы. Он знал, что ему предстоит спуститься в преисподнюю, знал, что может не вернуться. Но теперь он знал и другое — что он идет туда не один. И что он на самом деле сражается не только за одну девушку, а за весь этот разносторонний, прекрасный и хрупкий мир, который степной воин только-только начал для себя открывать.
— Эй, степнячок! — Инсин обернулся. К нему, кутаясь в медвежью шкуру, подходила сонная Лина. Ее светлые волосы были растрепаны, а лицо — забавным и немного помятым после сна. — Решил поздороваться с солнцем раньше всех? У нас оно, знаешь ли, не слишком торопливое, и вообще с характером. Может, вообще решит сегодня не показываться.
— Извини, если разбудил, — просто ответил он. — Я… не мог уснуть.
— Понимаю, — девушка кивнула, и ее взгляд стал серьезнее. — Думаешь о ней.
Это был не вопрос. Она снова видела его насквозь. Инсин молчал — спорить было бессмысленно.
— Эта Дочь Леса та еще штучка, — сказала Лина, словно читая его мысли. — Если она похожа хоть немного на истории, что рассказал о ней твой лесной товарищ, то Эрлику ой как придется с ней попотеть. Она не из тех, кто будет сидеть и плакать в уголке. Зуб ставлю, уже пытается проломить стену в своей темнице или организовать восстание среди падших душ.
Ее попытка подбодрить вызвала у Инсина слабую улыбку.
— Возможно, — вполголоса согласился он, продолжая вглядываться куда-то вдаль. Они помолчали, глядя, как на горизонте начинает разгораться акварельная полоса рассвета.
— Знаешь, — сказала Лина, и ее тон стал задумчивым. — Я видела, как ты смотрел вчера, когда дружок-шаман с упоением рассказывал о Кейте-хотун. Нойон, ты ведь не просто беспокоишься о близкой подруге? — она повернулась к степному воину, и глаза ведающей, казалось, заглядывали ему прямо в душу. Выводила его на разговор. — Ты влюблен в нее, да?
Инсин вздрогнул от прямоты девушки. Он хотел было возразить, отшутиться, сказать, что это не ее дело. Но глядя в эти честные и любопытные глаза, юноша понял, что лгать ей не сможет. Да и какой был смысл. Тяжело выдохнув, Инсин лишь отвернулся к океану.
— Ого,
