«Получил от В. N рублей» или «говорил с В.» Для еще одной жертвы шантажа мелко. Возможно, В. давал некие незначительные поручения? Но какого рода?
Какой-либо стройной системы в этих встречах не прослеживалось – или Ладожский по безалаберности не всё записывал. Иной раз встречи шли подряд,иной – получение сумм. Последними сорока рублями покойный разжился за три дня до смерти.
Ни князь, ни его супруга в заметках не фигурировали – или денег от них Ладожский не добился,или попросту осторожничал и нигде эти суммы не указывал. Расписки давались с той или иной долей добровольности, чего нельзя сказать о добытых угрозами деньгах.
Газеты были последней недели, среди них выделялась только одна, от тринадцатого января. Обыкновенная газета с обыкновенными объявлениями обо всём на свете: от предложений о знакомстве до некрологов, от продажи посуды до найма квартир, от поисков места для службы и до потерянных собак. Ладожский не облегчил поиски и ничего не подчеркнул,так что газету пришлось отложить – возможно, она вообще случайно затерялась и не попала в мусорную корзину.
В общем и целом бумаг оказалось маловато. Ладожский как будто не вёл ни с кем переписку, не держал памятных мелочей в напоминание о покойных родителях – ни единой фотокарточки во всей квартире. Шулеру вполне подходило отсутствие сентиментальных привязанностей, но Хмарин сделал себе пометку: не исключено, что жильё у баронессы Бистром было не единственным, хотя не попалось никаких сведений, позволяющих предполагать другой наём или собственность. Вот только как её искать – непонятно, разве что из знакомых кто припомнит.
На всю эту возню ушло больше половины дня. Это вызывало досаду, хотелось пойти и припереть Шехонского к стенке,только Хмарин прекрасно сознавал глупость подобного шага. Князь – не мелкий жулик, которого легко взять на испуг, человек с положением в обществе и флоте, к нему с доказательствами надо идти, а не со смутными подозрениями.
О местонахождении Миронова сыщик справился в конторе, и там, недолго попрепиравшись, сознались, что хозяин четверть часа назад отбыл обедать к «Братьям Пивато» на Большую Морскую, а поскольку Иван Данилович «обыкновенно изволят кушать с толком», можно было попытаться его там застать.
Хмарин, направляясь в ресторан, пожалел, что не успел пообедать. «Пивато» – не «Палкин» и не «Кюба», и хотя жалование полицейский получал приличное, но тратить на обед от пяти рублей, да еще из-за такого пустяка, - еще чего не хвaтало.
Иван Данилович Миронов был человеком видным, притом издалека и со всех сторон. Трёх аршин роста, с могучими плечами и пудовыми кулачищами, в которых изящные столовые приборы робко взывали о спасении. Куда естественнее выглядело бы, рви он такими руками цельного поросёнка на части, и уж точно не вызывала вопросов продолжительность обеда и его обильность.
Уже отдав на руки прислуге шинель, Хмарин запоздало подумал, что отвлекать человека от еды разговором о трупе – дурное,и хорошо, если промышленник вообще не откажется говорить.
Не отказался. Помчавшийся спросить его мнения метрдотель быстро вернулся и с поклонами препроводил Константина к нужному месту в середине торжественного зала. Шагая между столами, Хмарин с досадой ловил себя на желании поправить ремень и застегнуть китель до конца. Буквально выросший в мундире, Константин раньше и не задумывалcя, что к подобным вещам, оказывается, можно относиться проще. Небрежность, которая началась с равнодушия к жизни после смерти Павлины, быстро вошла в привычку. Поначалу никто не обращал на это внимания, относились с пoниманием, а теперь – и окружающие привыкли. Даже Шуховской почти не ворчал,иногда только, под настроение, и больше о том, что подчинённый упрямо отказывался носить светлую летнюю форму. Εё непрактичность признавали все, но уж больно нравилась она государю-императору!
Иногда небрежность шла на пользу, к такому «неидеальному» полицейскому чиновнику отчего-то были больше расположены простые граждане – он казался более близким, «своим». Но порой это оказывалось совсем не к месту – в таких заведениях, как «Пивато».
– Садитесь, Константин Антонович, составьте компанию. - Когда Хмарин назвался, Миронов привстал на месте, чтобы пожать руку, и приглашение сопроводил широким жестом. - Подай ещё приборы, - велел официанту. – Угощаю. Я ж с пониманием. Служба-то собачья!
– Да нет, спасибо. Я сыт. Кофе можно.
– Ну воля ваша. Я тогда тоже повременю, - отложил он приборы. - И чем я сыскной полиции-то понадобился? Нешто на моём грузовике кого сбили? – пошутил он и удивлённо нахмурился: – Правда, что ли?
– Нет, – справился с чувствами Константин, заставил себя разжать челюсти и не цедить сквозь зубы на незнакомого человека, да ещё на ровном, с его точки зрения, месте. - Нет, вопрос касается Ладожского Евгения. Знаком вам такой?
– А как же не знаком! – охотно подтвердил Миронов. - Занятный малый. Болтает хорошо, никакой театр не нужен.
– О чём болтает? - Хмарин положил руки на стол и переплёл пальцы – чтобы суметь их расслабить.
– Честно? Да пёс его знает! – хохотнул Миронов. - Я ж этих философиев сроду никогда не читал,три класса приходской школы в Весьегонском уезде Тверской губернии – считай, всё образование. А он то про науку чего-нибудь умное ввернёт, то про древних греков, как они понт Эксейский бороздили.
– Эвксинский? – вырвалось у Константина.
– Правда, что ли? – не обиделся собеседник. - Тьфу ты, бесов язык. Так чего Женька натворил такое?
– Наоборот. Его убили, – не стал юлить Хмарин. Собеседник излишней трепетностью души явно не отличался, Ладожский ему – не родня и не близкий друг, вряд ли такая новость шокирует и лишит аппетита.
– М-да, – крякнул Миронов и слегка помрачнел. – Упокой, Господи, его душу! – Он размашиcто перекрестился, поцеловал нательный крест. – Кто ж его?
– Выясняем, - дежурно отмахнулся Константин. – Как вы думаете, мог он натворить что-нибудь такое, за что его убили?
– Этот? Да как-то о мёртвых нехорошо такое говорить…
– А вы говорите не «такое», а правду. За что-то же его прикончили! Уж всяко не за то, что человек был хoроший.
– Тоже верно, - сдался Миронов. - Деньги он любил и жить не по средствам, вот что, а это к хорошему не приводит.
– Деньги все любят, – хмыкнул Хмарин.
– Ваша правда, то так. Я ж вон
