тоже деньгами сорю нынче, как барин какой. Да только я чего сорю? И позволить себе могу,и не поймут вон эти, – он неопределённо дёрнул головой, - если я вместо «Пивато» копеечные пирожки у лотошников на Садовой брать буду. А то, может, те пироги и получше, если места знать. Была там бабка Агафья лет двадцать назад, уж такие у неё были пироги с капустой! – Миронов ностальгически вздохнул и качнул головой. - А Женька… Да он голодать станет, а не помыслит на людях скромничать. Вот позвал бы я его так, как вас, к столу, малознакомого, – ещё бы угощать начал. Последнее отдал бы, но сделал вид, что для него это пустяки. Глупость это. Навроде умный, начитанный такой, слова всякие знает, – а такой дурак, прости Господи, был. Пропащая душа. Ежели всё, что в руки попало, проедать да пропивать,толку не выйдет.
– Вы пытались на него как-то повлиять?
– Тятька я ему, что ли? – скривился Миронов. – Если до таких годов дожил, а своего ума не нажил, весь какой есть – чужой и книжный, да и тот не впрок, уже и не наживёшь. Иной раз подбрасывал деньжат немного, благо долги-то он честно отдавал, это для такого народа редкость. Погулять звал, когда душа просит. Он, шельмец, умел как-то так душевно… На гитаре поигрывал ещё, да только не люблю я это. То ли дело гармошка! Вот как мехи – р-раз! – и душа так же разворачивается, – он выразительно двинул руками, а Хмарин не сдержал усмешки, которой собеседник не заметил. – А это брынь-брынь… Барышень высокорoдных завлекать, они на это падки. Да вот как раз третьего дня я в ресторации, что при «Луна-парке», сделку одну обмывал, как раз он там же был...
– Восемнадцатого вечером? - подобрался Константин, не веря своей удаче.
– Точно. А что?
– Его по дороге домой и убили, видимо.
– Вона что! – насупился Миронов. - Где же это?
– На Крюковом канале.
– Да что же он, пешком потащился? - oпешил Иван Данилович. – Быть такого не может, он при деньгах был нынче! Да и без денег ни за что не потащился бы!
Дальнейшие расспросы позволили выяснить, что, по всей вероятности, Миронов был одним из последних, кто видел Ладожского перед смертью, не считая убийцы и, возможно, швейцара ресторана.
Показал промышленник неожиданнoе. В последнюю гулянку перед своей смертью Ладожский был заметно менее весел, чем обычно, и обмолвился, чтo предстоит ему сложная, судьбоносная даже встреча, проявлял перед ней беспокойство и ушёл из «Луна-парка» рано, почитай еще самое веселье не началось – около одиннадцати часов вечера,так что время убийства можно было считать установленным с хорошей точностью. С кем собирался встречаться – этого Миронов не знал и даже выяснять не пытался. Tерпеть не мог, когда в его дела лезли, особенно во время отдыха, и сам никогда о делах не спрашивал. Полагал, что если кому и надо чего ему рассказать – и так скажет.
Как человеку, Хмарину этот подход импонировал, а вот для полицейского был весьма неудобен. Да ему в общем–то и Миронов понравился: вышел из простых, состояние сколотил без подлостей, стечением обстоятельств и усердием, за дело своё горел, к богатству относился просто. Повоевать успел в Восточную, имел награды – это тоже производило приятное впечатление, как и умеренное отношение к возлияниям. Казалось бы, отличный повод – помянуть знакомого, однако водки Миронов не попросил.
Досадно, что он не знал, с кем у Ладожскогo встреча и кто его по морде отоварил, это было не в «Луна-парке», но последний вечер убитого начал вырисовываться.
Очередной ресторан для посещения находился совсем близко к управлению сыскной полиции, на той же Офицерской,и Хмарин решительно прервал рабочий день ради того, что бы плотно пообедать в местной столовой. Что бы там Миронов ни вещал про лотошные пирожки, а пахло у Пивато превосходно. Второй такой визит Хмарин бы выдержал, но к чему страдать попусту.
Метрдотель ресторана прекрасно помнил Миронова и поначалу даже запирался, не желая разговаривать с полицией об уважаемом человеке, но, когда понял, что интересует визитёра не промышленник, а один из его гостей, стал гораздо дружелюбней и откровеннее.
Обладающий прекрасной профессиональной памятью, он без труда опознал Ладожского по копии портрета, рассказал, где тот сидел и во сколько ушёл – почти трезвый, к слову, едва ли светского щёголя могла всерьёз пошатнуть пара бокалов шампанского да с обильной едой. Правда, кроме этого подтверждения, ничего толком метрдотель не сказал.
Зато припомнил швейцар, да что припомнил! Он был куда менее памятливым на лица, нежели обслуга зала , а Ладожского запомнил потому, что произошла с ним странная история. Едва вышел тот из ресторана в шубе нараспашку, на ходу застёгиваясь, как появился некий господин. Гoсподин был в отличной шинели, с бородой, могучего сложения, ходил чуть вразвалочку. Господин этот быстро подошёл к Ладожскому, они коротко поспорили, потом незнакомец сгрёб покойного за воротник и поволок куда-то в сторону. Швейцар думал вмешаться, но на помощь Ладожский не звал и хотя шёл без охоты, но как будто и не особо возражал. А незнакомый господин уж больно солидно выглядел,издалека видать – не прощелыга какой. Лезть же в свару промеж двух благородных – это не его швейцарье дело, тем более скандал не в ресторане случился, а за его пределами.
Опознать сердитого господина в шинели привратник не взялся бы, но назвал очень приметную черту: тот явcтвенно берёг левую руку. За грудки обыкновенно двумя хватают, а этот – одной и правой.
Показания эти Хмарин взял под роспись, да еще на всякий случай с привлечением двух понятых. А то бог его знает, как начнёт отпираться швейцар, когда сообразит, что перечислил приметы князя Шехонского.
От ресторана эти двое ушли влево, как раз в направлении Крюкова канала , докуда отсюда было рукой подать . Хмарин прошёлся этим маршрутом, поспрашивал окрестных дворников и городовых. Кто-то в то время был на посту, но двух хорошо одетых господ, притом одного в волчьей шубе, к досаде полицейского, никто не видел. Вообще пешеходов было в ту пору немного, и уж точно никого – благообразной наружности. Моторы и извoзчики проезжали, но их никто и не запоминал.
Этот момент выглядел нескладно, Хмарин даже со всей
