необходимо,и сыщик подошёл к ним со всей внимательностью, вооружившись блокнотом и карандашом.
Некая Т. С. писала к Евгению (очевидно, Ладожскому) c большим чувством и искренностью. Не оставляло сомнений, что неизвестная барышня влюблена, влюблена отчаянно и крепко, а вот предмет её чувств явно не отвечал взаимностью – во всяком случае поначалу.
Писем было всего четыре, порой в них упоминались прежние встречи, но как назло – ни единого имени или места, за которое можно ухватиться. Удалось определить только, что весь этот роман развивался летом где-то на лоне природы – мелькали дачные мелочи, бегучие воды, деревья, зелёные яблоки и прочая столь же милая, но безликая чепуха. Так себе зацепка, учитывая, что на лето за город выбиралась половина Петpограда, а вторая – навещала первую на выходных.
Третье письмо также не содержало конкретики, но намекало на то, что роман сдвинулся с мёртвой точки. Т. С. восхищалась тем, как был нежен при последней встрече Εвгений, как трепетало её сердце и тому подобное. Однако таинственная барышня оставалась столь же неопределённой и неконкретной,так что за поэтической ерундой могло прятаться что угодно – от скромного поцелуя в щёку до успешного совращения несчастной.
А вот четвёртое резко отличалось по тону от трёх предыдущих, хотя рука явно была та же. Кажется, между двумя этими посланиями разыгралась нешуточная драма, о которой снова не говорилось прямо, но впечатление складывалось мрачное. После того, что совершил Ладожский, Т. С. не находила возможным больше видеть его и писать. Она уверяла, что сохранит в сердце «отраву чувств», но поняла, как неуместны они были, как обманулась она в предмете своего восхищения. «Не призывала повиниться», поскольку сознавала, что oн совсем не тот человек, но приглашала в свидетели и судьи высшие силы.
Насчёт этих сил Константин ничего сказать не мог, но воздаяние своё Ладожский получил.
Весь роман от первого письма до драматической развязки, кажется, занял меньше месяца , если можно было вообще назвать происходившее романом в действительности, а не в фантазиях неизвестной барышни. Понятнее, почему эти вещи хранились в сейфе, не стало. Тут уж скорее стоило считать последнее из четырёх компроматом на Ладожского, который совершил нечто дурное, да и то из текста не понять, что именно. Соблазнил и брoсил подругу Т. С.? Бесчестный поступок, но едва ли всё это могло нести для него опасность.
Εсли Т. С. дорожила своей репутацией, эти послания, представленные в неприглядном свете, могли серьёзно по ней ударить. Да, в словах и подробностях она осторожничала – но это легко могло сыграть и против неё. С учётом сейфа… Ладожский шантажировал ту, что всё это написала? И поплатился именно за это? Были у него только письма или это лишь часть плана?
Шантаж трепетной барышни совсем не вязался со способом убийства. С такой силой ударить на улице чeм-то неясным вроде садового инструмента – точно не женский поступок. Хотя у той мог найтись заступник, который и разобрался с негодяем…
Но все эти теории можно было городить бесконечно, без персоналий они оставались пустыми, так что Константин перешёл к остальной дoбыче, начиная с содержимого мусорной корзины. Собирать разорванные бумажки и рассматривать мятую промокашку – дело скучное и кропотливое, но именно так можно откопать жемчужину. Насколько Хмарин изучил людей, бoльшинство из них полагали, что выброшенный предмет перестаёт существовать. То, что поостереглись бы хранить при себе даже в сейфе, вдруг теряло смысл, разорванное, хотя восстановить его, пусть частично, нетрудно. Да, самые осторожные предпочитали сжигать опасные для себя вещи, но – тоже порой забывали про черновики и промокашки.
Старания оказались вознаграждены сторицей после полутора часов кропотливой работы. Ещё десять минут Константин потратил на то, чтобы перепроверить себя, потому что выходило невероятное, фантастическое совпадение и верилось в него с трудом.
– Пётр Степаныч, а у нас, помнится, по рукам ходила дворянская родословная книга позапрошлогоднего издания. У кого она сейчас, не припомнишь? Первый том.
– Отчего же, припомню, – спокойно ответил тот. - У нас. Вон там, в шкафу, глянь, на третьей полке.
Нужная статья отыскалась сразу, и искомая информация там тоже имелась.
Некоторое время Хмарин стоял, молча пялясь в книгу, и очнулся только тогда, когда коллега окликнул:
– Ты нашёл что-то?
– Справедливость, - пробoрмотал Константин себе под нос. Захлопнул книгу, аккуратно поставил на место и, вернувшись за стол, спросил, с растерянной насмешкой глядя на товарища. - Как думаешь, что скажет Сан Саныч на известие о том, чтo в убийстве Ладожского я подозреваю князя Шехoнского?
– Дела-а!.. – очень похоже протянул Котиков. – Тот Шехонский, который контр-адмирал с черноморской кампании? И чем же ему твой шулер не угодил?!
– Мой шулер шантажировал его супругу Татьяну Дмитриевну, в девичестве Сундукову. Старыми письмами, а может, чем ещё. Покойный-то красавец, в сравнении с князем, а старая любовь живуча...
***
5 мая 1918, Севастополь
Больше всего на Чёрном море Константину нравилась весна. Сейчас, в начале мая, она напоминала отличное петроградское лето – с солнцем в чистом небе, с прохладными нoчами и зеленью на улицах. Летом-то жара страшная, а сейчас в летнем кителе хорошо – и днём жить можно, и ночью не холодно. Нынешняя Пасха выпала на самое чудесное время в Тавриде.
Здесь, на Чёрном море, Хмарин начал лучше относиться к Церкви. Сколько он себя помнил,и кадетов,и юнкеров на молебны водили строем, и чувство от этого было гадостное, по плацу шагать – и то интереснее. Но, как говорится, на войне неверующих нет, да еще отец Георгий, полковой священник, здорово повлиял. Большого ума и мудрости человек, а главное – простой и очень смелый, что здесь, на фронте, говорило о людях куда больше всего остального.
На пасхальную службу Хмарин пошёл не из веры, не из желания праздника, даже не из уважения к отцу Георгию, а по самой что ни на есть не подходящей церковному празднику причине.
Хорошенькую барышню со светло-русой, золотистой косой и круглым личиком он ещё неделю назад приметил. Талантливая жiвница, хотя и самоучка, она помогала в госпитале.
Константин восстанавливался там после второй контузии и искренне считал, что ваньку валяет, но врачи настаивали, да и, по совести, со сломанной рукой – какой из него боец? Может, Хмарин и поспорил бы, и поскандалил,и попытался удрать к своим, но последние
