class="p1">Кожа к коже, и этот контакт возвращает воспоминания, такие яркие и нежные, что внутри всё сжимается.
Матвей помогает подняться, аккуратно придерживает за локоть, словно я хрустальный цветок.
Я же едва стою на ногах, они будто ватные, но рядом с ним получается. Голова слегка кружится, но Матвей будто знает, где подстраховать, где подхватить. Молчит, но в этой тишине чувствуется больше заботы, чем в самых правильных словах. Мы медленно движемся по коридору вдоль белых стен. Каждый шаг отдаётся болью внизу живота, тело будто вспоминает всё, что пережило.
Но рядом Матвей, и мне почти не страшно. Его рука тёплая и уверенная, дает мне опору, как будто он перенимает часть моего веса на себя.
Слышу, как он ровно дышит, чувствую каждое движение и мне становится спокойнее.
С ним не страшно, с ним всегда было не страшно…
Перед глазами всплывает всё, что между нами было. Наше счастливое прошлое. Летний вечер, пруд за городом, он смеётся, брызгает водой, я визжу, а потом он прижимает меня к себе и говорит: «Я так тебя люблю… Клянусь, мы будем счастливы до конца наших дней…»
Тогда я верила, а теперь не знаю, во что вообще можно верить. Сердце больно сжимается, будто кто-то ввинчивает железо прямо под рёбра.
Потому что эта иллюзия: его ладонь, уверенность, опора… Скоро закончится.
Я понимаю: сейчас Матвей здесь, рядом, но потом… Потом меня выпишут, и он поедет домой. К Гале.
А я останусь останусь здесь, одна. Точнее, не одна, а со Славой, но я не хочу больше тешить его пустыми иллюзиями.
Наконец мы сворачиваем к отделению неонатологии.
Матвей чуть сильнее сжимает мою руку, будто чувствует, как внутри меня всё рушится, но ничего не говорит. Я вижу стеклянную дверь, а за ней крошечные кроватки с инкубаторами, лампы, шланги, врачи в масках.
Всё стерильно и так страшно. Теперь каждый шаг даётся с трудом, словно по гвоздям иду. Матвей придерживает дверь, я вхожу, и в ту же секунду к горлу подступает ком.
Маленький, такой крошечный человечек в прозрачной капсуле. Наш ребёнок. Наш сын… Я даже не успела придумать ему имя. А
теперь понимаю, что хочу назвать его Виктором. Потому что он здесь, живой, борется за жизнь и я хочу, чтобы он бы победителем. Нет, я точно знаю, что он победит. Других вариантов не дано.
У меня будто перехватывает дыхание, соленые слёзы сами катятся вниз, это выходит бесконтрольно.
Сынок такой беззащитный, розовый, тонкий, как хрусталь. Господи, такой крошечный…
Я даже боюсь смотреть долго, вдруг взглядом могу ему навредить. — Матвей… — выдыхаю. — Он же… Поправится?
Он подходит ближе, кладёт ладонь мне на плечо.
Его пальцы дрожат едва заметно, только я все равно это улавливаю.
— Да, — глухо отвечает. — Обязательно, Эль. Он сильный. Врачи сказали, динамика хорошая.
— А если…
— Эля, — Матвей поворачивает меня к себе, смотрит прямо в глаза, гладит большими пальцами скулы. — У меня не было другого выхода. Понимаешь? Твоей жизни угрожала опасность. Любое промедление, и…
Я киваю. Понимаю. Правда. Но от этого не легче. Медсестра проходит мимо, бросает в нашу сторону быстрый сочувственный взгляд.
Матвей остаётся рядом, держит меня под локоть, контролирует каждый шаг, будто я снова могу рухнуть. И, может, действительно могу. Но пока он рядом — держусь.
Слежу глазами за нашим малышом, за каждым крохотным движением, за тем, как шевелятся его пальцы.
На его груди клейкие полоски, монитор мерцает зелёным. Он дышит, живет и это всё, что сейчас имеет значение.
Я понимаю, что могла ведь и не увидеть его никогда и где-то внутри появляется благодарность. И к врачам, и к судьбе, и даже к Матвею.
Особенно к нему, потому что если бы не он…
Но тут же накатывает другая мысль, больнее любой раны. Он ведь все равно уйдёт, рано или поздно уедет обратно. Матвей вдруг тихо произносит:
— Эль… Я должен тебе кое-что сказать. Поднимаю взгляд вверх.
Он дышит неровно, будто готовится к удару. И я сама невольно напрягаюсь.
— Сегодня Галя родила дочь.
Я замираю, слова падают как лёд в горячую воду, мгновенно растворяясь в ушах.
Галя родила сегодня…
Всего день между нами. Один день, надо же как.
Она забеременела раньше, а получилось так, что мы с ней родили практически одновременно.
Две жизни, две истории, одно имя в графе «отец ребёнка»…
— Ты теперь поедешь к ней? — задаю вопрос и сама чувствую, как голос предательски дрожит.
Хоть и пытаюсь звучать спокойно, но горло сжимается, почти не могу дышать.
Не хочу отдавать его. Не хочу!
Матвей молчит секунду, потом говорит уверенно: — Нет. Сейчас я вам нужнее.
Простая фраза, но я слышу в ней настоящую заботу и только поэтому становится ещё больнее.
Потому что понимаю: «сейчас» не значит «всегда».
— Да и… — он заминается, опускает взгляд. — Я хочу наконец сделать ДНК-тест. Теперь, когда ребенок появился на свет — это возможно, противопоказаний больше нет.
Я смотрю на малыша за стеклом.
Он шевелится, дыхание прерывистое, но живое и моё сердце вновь сжимается до боли.
Одно знаю точно: если окажется, что ребёнок от него — я не смогу жить спокойно.
Это будет клеймо на всю жизнь. На меня. На него. На нас всех.
Я прижимаю ладонь к стеклу, как будто могу передать через неё свое тепло малышу.
Витюша такой крошечный, прозрачный, но такой настоящий, мой, наш.
Матвей стоит рядом. Тихо. Не трогает меня, ничего не говорит. Пусть это будет не его ребёнок. Пожалуйста, пусть… Тогда хоть что-то можно будет ещё исправить.
Глава 23
Матвей
Стою у входа в роддом, поправляю капюшон от куртки. Снег мягко тает на плечах, но я почти не чувствую холода. Не чувствую вообще ничего, будто бы это все не со мной происходит, а с другим человеком. Странно. Казалось бы, день должен быть важным: сегодня Галю с дочкой выписывают из роддома, а у меня внутри — пустота. Мысли только об Эле и Вите.
Из дверей выходит медсестра, потом Галя, вечно недовольная и уставшая. В руках у неё конверт с ребёнком, аккуратно укутанным в розовый плед. Рядом кто-то хлопает, улыбается, поздравляет. И только я стою столбом, будто этот праздник вообще ко мне не относится.
— Возьми, — фыркает Галя и протягивает мне малышку. Автоматически поднимаю руки, принимаю этот крошечный свёрток. Смотрю вниз, вижу крошечное сморщенное личико, крохотный нос, крошечные губы — абсолютно беззащитное существо. Но… Ничего не происходит.
Ни дрожи в
