что было у нас, потому что у неё самой ничего не было?
Матвей тяжело вздыхает, смотрит куда-то в сторону.
— У неё своя история, Эль… Она призналась мне, когда я ее раскусил. Ещё до всей этой истории Галя встречалась с парнем. Он ушёл, а как только узнал, что она беременна, сделал вид, что не знает её вообще. Тогда… Её как будто переклинило. И все началось.
Далее Матвей делится подробностями, и у меня кровь стынет в жилах. Я никак не ожидала от Гали такой жестокой подставы.
— Она решила, что, если сама несчастна, то пусть и другие будут, да? — произношу с горечью.
Матвей кивает.
— Да. Её злость искривила всё. Она хотела сделать больно тебе, и мне, всем, кто был рядом.
Я замираю. Каждая фраза бешено отзывается в голове. Теперь понятно всё — холодные взгляды Гали, её вечные намёки, странное отношение. Тогда я не понимала, а теперь понимаю до конца.
Боль отступает, уступая место какой-то тихой грусти. Смотрю на Матвея, в его усталые глаза.
— Эль, — его голос меняется, становится тише. — Я знаю, что у меня нет оправдания. Что бы я ни сказал, ты всё равно имеешь право злиться. И я виноват. Даже если всё вышло поневоле, даже если меня просто втянули в это, я всё равно не защитил нас. Не выбрал тебя… Это было моей большой ошибкой.
Я молчу, слова бывшего мужа режут по живому, но уже без той острой боли.
— Я пытался обмануть себя, — продолжает он. — Думал, что смогу забыть, но не смог. Когда думал, что тебя нет после той аварии, я сам умер вместе с тобой. Я не жил, просто существовал. Всё это время я ходил как тень.
Он сглатывает и тихо добавляет:
— Только ты можешь вернуть меня к жизни, Эль. Только ты. Я всё ещё тебя люблю. И если после выписки ты и Витюша вернётесь домой, я… Я обещаю, всё будет по-другому.
Я отвожу взгляд. Мысли сталкиваются друг с другом, как бушующие волны и сердце бьётся неровно.
Тишина между нами натянута, как струна. Только слышно, как где-то за окном дежурная уборщица скребёт пол шваброй.
Я перевожу дыхание и вдруг сама удивляюсь своим словам: — Матвей… Знаешь, я бы хотела попробовать.
Он поднимает взгляд и впервые за долгое время в нём вспыхивает свет. Вот такого Матвея я и помнила ранее, с этим живым блеском в глазах.
— Но, — добавляю я быстро, чувствуя, как голос дрожит. — Пока мне всё ещё сложно принять всё это, и я не хочу спешить. Мне нужно время. Для себя, для нас.
Он понимающе кивает, и я продолжаю, уже чуть тише:
— Ради сына я… Перееду к тебе. Чтобы у Витюши был отец. Пока только так. Я делаю это только ради сына.
Матвей закрывает глаза на секунду, будто впитывает смысл сказанного. А потом тепло, почти с благодарностью, улыбается. В этой улыбке нет торжества, только сдержанная радость и бледная грусть.
— Спасибо, — шепчет он. — Я не подведу.
Сама же опускаю взгляд на его руки. Они шершавые, сильные: те самые, что когда-то держали меня, когда мы были самыми счастливыми на свете. Эти руки я помню лучше, чем собственное лицо в зеркале.
Я знаю: будет нелегко. Мы словно стоим на пепелище того, что когда-то называлось семьёй, и теперь пытаемся залить новый фундамент. Это долго, тяжело, больно. Но ведь именно на этом новом, прочном основании, потом держится и всё остальное: дом, доверие, любовь.
Матвей осторожно тянется ко мне, не торопит, даже не дышит громко. Просто кладёт голову мне на грудь, словно боится, что я сейчас передумаю.
В груди теплеет, где-то под рёбрами боль уступает место тихому покою.
Он коротко усмехается, почти горьковато, и всё же на лице блуждает счастливая улыбка.
— Обещаю, теперь всё будет хорошо, — говорит он и чуть сильнее прижимается ко мне.
Пальцы сами собой скользят ему в волосы, и я вдруг понимаю, что верю. Не потому что глупая, просто потому что чувствую, что он говорит искренне.
Я знаю, что впереди будет сложно. Придётся бороться с обидами, страхами, остатками прошлого. Но сейчас, впервые за долгое время, я хочу верить, что это возможно.
Может быть, именно сегодня всё только начинается.
Может быть, Матвей сдержит свое обещание и теперь действительно всё будет хорошо.
Эпилог
Матвей
Спустя три недели
Стою у дверей детской, облокотившись о дверной косяк, и некоторое время просто наблюдаю.
Эля сидит на диване и качает на руках малыша. Наш сын смешно размахивает кулачками, отчаянно борясь со сном.
Он такой сильный, борец от рождения. Тот, кто прошёл через слишком многое, чтобы теперь смиренно спать и не напоминать всем вокруг, что он — победитель по жизни.
Я улыбаюсь, в груди теплится ощущение благодарности. Маленький человек, который когда-то был на грани, сегодня сладко сопит в маминых руках. И Эля…
Я ещё не привык, что с ней теперь всё в порядке, что её сердце больше не срывается в тот тревожный ритм, который когда-то заставлял меня замереть от страха.
Иногда я просыпаюсь по ночам и проверяю, дышит ли она рядом. Это действие какое-то инстинктивное. Просто я очень боюсь её потерять.
Эля поднимает голову, замечает меня в дверях.
Волосы немного растрёпаны, на губах чуть усталая улыбка.
— Ты что-то хотел? — спрашивает она тихо, чтобы не разбудить сына.
Подхожу ближе, осторожно, будто приближаюсь к какому-то священному пространству, где любое неосторожное движение может разрушить гармонию. Сажусь рядом и мои руки, не послушав разум, обнимают её из-за спины.
Эля чуть замирает, а я чувствую, как мышцы под моими ладонями напрягаются, поэтому сразу же отпускаю, не говоря ни слова.
— Прости, — шепчу. Я ведь обещал не давить.
— Всё в порядке, — отвечает Эля и протягивает мне малыша. — Держи, твоя очередь, — лукаво усмехается, а я и рад, поэтому в ту же секунду принимаю сына на руки. Удивительно, как этот комочек способен полностью отключить разум.
Маленькое тёплое чудо, сжимающее мизинец с такой силой, будто не отпустит никогда. Такой знакомый профиль, словно мой собственный, моя уменьшенная копия. Те же губы, тот же прищур. Даже бровки хмурятся точно так же, как я делал в детстве, по словам моей матери.
— Это невозможно описать словами, — выдыхаю я, не сумев держать свои чувства внутри. Мне нужно с ними поделиться. — Мне кажется, я так его люблю, что готов сойти с ума.
Эля улыбается, качает головой в знак согласия.
— Да, ты
