— Я ищу жемчужину, — сказал он, когда перестал дрожать и, закутанный все в то же полотенце, сел у миски с дыней. — Я по телевизору видел, что в раковинах попадаются жемчужины.
— А где твои родители?
— У меня нет родителей, меня бабушка родила.
— Так не бывает.
— А вот бывает!
— Хорошо. А у бабушки твоей дочка или сын?
— Дочка.
— Она тоже здесь отдыхает?
— Нет, она с нами не живет.
— И где же она?
— Бабушка говорит, она непутевая, укатила с новым хахалем во Владивосток.
Дива с Юрой переглянулись.
— Слушай, дружок, — сказала Дива и протянула Скелетону ломтик дыни, на котором Юра сделал надрезы, чтобы было удобней кусать. — Вот ведь какая штуковина: не найдешь ты здесь такую раковину, чтоб с жемчужиной. Хоть все облазь.
— Это почему? — спросил Скелетон через дыню.
— Понимаешь, — сказал Юра, — жемчугообразующие раковины крайне редки, а теперь и подавно. Чаще всего жемчуг выращивают искусственно. Жемчуг в Черном море — это нонсенс.
— Раковины с жемчужинами знаешь какие? — добавила Дива. — Они огромные, как таз, таких здесь не бывает. Их надо искать в океане. Здесь маленькие раковины, и если и есть в них жемчужины, то такие, что проглотишь — не заметишь. Микроскопические. На зубе хрустнет, и вся любовь!
— Нет уж, — твердо сказал Скелетон. — Найду! Вот эти еще надо разбить. — Он деловито показал новым друзьям свои ракушки и нечаянно уронил ломтик дыни на гальку.
— Быстро поднятое упавшим не считается, — сказала Дива, очистила ломтик и протянула мальчику.
— Бабушка вечером кипятком обваривает, и мы смотрим. Вообще, времени у меня мало осталось, мы через два дня уезжаем, так что лучше я пойду, половлю еще маленько.
С этими словами Скелетон встал, запихнул шкурку от дыни в миску, сказал «спасибо», напялил маску и посеменил к морю.
— Холодно еще, замерзнешь! — крикнула ему вслед Дива.
Мальчик даже не обернулся.
— Вот ведь родители, стрелять таких мало! — сказал Юра.
— Бедняжка, — согласилась с ним Дива.
Юра отпил компота и протянул банку девушке. Дива, с трудом удерживая банку в руках, тоже сделала большой глоток.
— Что-то мне это не нравится, — сказала она. Юра даже не сразу понял, о чем речь. — Уж слишком он на своих жемчужинах зациклился. И родители его бросили. Это же травма детства.
— И не говори, — вяло отреагировал Юра.
Дива заметно разволновалась и даже облилась компотом, когда делала очередной глоток.
— Ну, со временем забудет… — решил успокоить ее Юра.
— Да уж, забудет! Это у взрослых одно на уме: бабла поднять да потрахаться, — с этими словами Дива закурила. — А у детей все серьезно.
Глава 2
О Поле они наконец услышали от Хеннесси. Никто не знал, по каким дорогам жизни протащил свое тело этот сухонький старичок, но к концу жизни кривая привела его в Коктебель. У Хеннесси были раскосые глаза и тюбетейка, которую он сдвигал на затылок, когда в поисках бесплатной выпивки шел с молодыми музыкантами в город. Хеннесси был горьким пьяницей с помутившимся рассудком. Его знали все, он был завсегдатаем зеленки. У него были добрые глаза, как у ангелов на фресках, и веселый нрав, все его любили и подкармливали. А прозвище такое он получил потому, что имел обыкновение, поднося к носу бутылку какого-нибудь мерзостного пойла, говорить: «Да, это не "хеннесси"! А когда напивался допьяна, изрекал как заклинание: «Хеннесси!» — и падал, как сноп, мгновенно сраженный сном.
Старик Хеннесси был поэтом. У него была заветная мечта — описать в громадной поэме, не слабее «Илиады», всех обитателей зеленки, весь этот разношерстный и неугомонный люд, мельтешащий и суетящийся в святых поисках свободы. Но за много лет он написал лишь первую строчку. По общему мнению, строчка была что надо. Некоторые даже называли его гением. Поэма должна была начинаться словами: «Вот стою и ссу в море!» Закавыка была только в том, что у Хеннесси не находилось времени засесть за продолжение. Он без конца лежал в клиниках, где его лечили от алкоголизма и куда его упекали сердобольные внуки, а потом возвращался в Коктебель и вновь доводил себя до «состояния Хеннесси».
— Да, да, да, — сказал он. — Я видел Пола вчера в городе!
Старик сидел у костра с миской, в которую Никита положил ему гречки с тушенкой и луком.
— Серьезно, дядя Хеннесси? — обрадовалась Саша. — И где же он сейчас?
— Откуда я знаю! Он ушел в хижину на горе.
— А точно это Пол? — не унималась Саша. — То есть это точно англичанин, в смысле ирландец?
— Англичанин… Да какой англичанин — он марсианин! — рассмеялся Хеннесси и начал нести какую-то чушь про Пола Ньюмэна и фильм «Кошка на раскаленной крыше». Иногда в этом бреду молниями проблескивали смыслы, выдававшие в старом пьянице помешавшегося на экзистенциализме столичного интеллектуала. После этой невнятицы шел подробный рассказ о Феллини, который, будучи участником Московского кинофестиваля, якобы заметил в толпе Хеннесси и поманил его пальцем.
— Он сказал, что у меня уникальное лицо и что он снял бы меня в своем новом фильме. Мы всю ночь проболтали с ним о кинематографе и о том, куда катится мир…
— Так где же, где эта хижина? — воспользовавшись маленькой паузой, спросила Саша. — Мы должны срочно туда идти!
Она была не на шутку встревожена.
— Хеннесси, где это? — присоединился к ее расспросам Никита. — Скажи нам, не томи!
Лицо Хеннесси ничего не выражало. Это было воплощенное эпическое спокойствие.
— За могилой Волошина. Надо пройти столько и еще столько же.
— А какие-то опознавательные знаки там есть?
— На крыше большая антенна… Ребята, это все, что я помню, честное слово. А паааамяяять, — задребезжал он, прикрыв глаза, — укрыыыыта такииииими болынииииими снегааааами…
— И все?
— А что еще нужно? — Хеннесси поднял на них свои насмешливые глаза и произнес: — Мы все живем в эпоху поврежденного естества…
Юра задумался.
— Я совершенно согласен с вашей позицией, — сказал он, — и хотя таким глубоким жизненным опытом не обладаю, интуитивно прихожу к такому же мнению.
— …И помраченного сознания! — добавил Хеннесси.
Искатели провели небольшое совещание, на котором постановили, не теряя ни минуты, отправляться на поиски хижины, в которой остановился Пол, несмотря на то что информация была непроверенная и недостаточная. Саша развила такую бурную агитацию, что остальные невольно поддались ее порыву. Робкие, как все разумные, аргументы в пользу того, чтобы остаться, поскольку уже поздно, ветер таскает по небу чреватые дождем тучи, а бедняга Хеннесси грезит наяву, в расчет приняты не были.
Они вооружились двумя фонарями, бросили в рюкзачок по бутылке воды и вина, а Дива прихватила с собой мятную жвачку вместо еды. Никита, проявив редкую дальновидность, заставил девушек вместо шлепанцев надеть кроссовки, и они отправились в путь.
Поднявшись на сотню метров, огляделись. Внизу виднелась зеленка и крохотные палатки, казавшиеся отсюда, сверху, каплями масляной краски на серой ленте пляжа.
— А детей солнца, оказывается, по пальцам можно перечесть, — глубокомысленно заметил Никита.
По правую руку в вечерних сумерках полыхал Коктебель. Ветер доносил до группы спасателей фразы популярных песен и отдаленный гул голосов.
— Караоке, — определила Дива. — Культурный код эпохи.
Все перевели на нее взгляды и засмеялись.
— А что я такого сказала?!
Минут через сорок, поднимаясь все выше, они действительно разглядели на горе отдельно стоящее строение, а точнее халупу, с большой, разлапистой антенной на крыше.
— А? Что я говорила! — Саша победно вскинула руки к небу: — Вот мы и пришли, и Хеннесси это вовсе не приснилось!
Чем больше они вглядывались в сооружение на горе, тем меньше понимали, что бы это могло быть и для чего использовался этот, с позволения сказать, сарай, для каких специальных нужд. Может, то была сторожка и в ней жил сумасшедший фанат турецкого телевидения? Или дом построил полный неумеха романтик-аутист? Единственное, что они, как им казалось, знали наверняка, — там почему-то поселился беспаспортный, безденежный и беспомощный Пол. А собственно, где еще ему было поселиться?
В воздухе запахло сыростью и близким дождем. Солнце безнадежно тонуло в море, становилось холодно и темно. Стоило поторопиться. Они пошли напрямик, через ложбинку, по узенькой тропе. Вдали засверкали молнии.
Когда добрались до развалюхи, медную лепешку солнца, что еще не уползла за горизонт, закрыла мрачная туча. Начал накрапывать дождь. А халупа оказалась еще более обшарпанной, чем это представлялось издали. Обломки шифера закрывали дыры в крыше, вместо ступеньки перед дверью стояло перевернутое ведро. Рядом с ним по-хозяйски разгуливала курица.
