есть еще бутылочка…
Она достала стопки, придвинула стулья к столу, разлила настойку.
— Ох, — сказал Ханнинг, — вот это уж, прямо сказать, чувствительно вам благодарны.
— Ну, что вы, — сказала фрау Гаус. — Это же просто долг человеколюбия.
— Оно-то так, — заметил Боцман. — Только больно уж мы мокрые.
— Это нисего, — сказал Вендланд. — Мне тозе прислось снасяла присесть, раз пригласают.
— Да, да, выпейте сначала.
Прежде чем выпить, они стукнули донышками по столу, но плюшевая скатерть приглушила звук.
— Будем здоровы!
— На здоровье! — сказала фрау Гаус и подбросила в печку несколько толстых поленьев. — Сейчас я принесу кофе, а вы можете тем временем раздеться. — С этими словами она скрылась.
— А что мы наденем? — спросил Ханнинг. — Не можем же мы разгуливать тут в голом виде.
— Ладно, первым делом скинем свое тряпье, — сказал Боцман.
Ноги оказались мокрыми только у Вендланда. Чтобы вылить воду из сапог, ему пришлось подойти к печке, так как на полу лежал ковер.
— Видать, с деньгами баба!
Боцман и Ханнинг только кивнули. От колен до самой шеи на них не было ни единой сухой нитки.
— Вот кое-что из одежды моего покойного мужа, — сказала фрау Гаус, протягивая в чуть приоткрытую дверь рубахи, фуфайки и штаны. — Может быть, подойдет.
Ис-Вендланд взял вещи.
— Мы присиняем вам столько беспокойства, — сказал он, желая быть учтивым.
— Ну что вы, — сказала фрау Гаус из-за двери. — Это же просто долг человеколюбия.
В массивных белых фаянсовых чашках дымился кофе. Фрау Гаус рассказывала о своем покойном муже, скотопромышленнике из Гюнена, который незадолго до смерти купил этот дом у Йохена Крогера и привел его в порядок.
— А когда же умер старый Крогер? — спросил Ханнинг.
— Год назад. Сидел в кабачке и вдруг упал.
— Насмерть упился, — подтвердил Вендланд.
— Знаешь что, — сказал Ханнинг, — как бы тебе самому этим не кончить.
— Ах, — сказала фрау Гаус, — вы, значит, тоже выпить не прочь?
При этом она пристально посмотрела на Вендланда, и старик смущенно заерзал на стуле.
— Иногда бывает, — сказал он неуверенно, а про себя подумал: «А она еще недурна собой, вон какие у нее красивые, ясные глаза. Совсем не то, что у моей покойной старухи».
Эта мысль его воодушевила. Он рассказывал о Гюнене и о Шестервальде, осведомлялся о том и о другом из знакомых. Улучив момент, Боцман спросил, где они будут спать.
— Ах, место найдется. Еще ведь совсем рано, — ответила фрау Гаус и продолжала беседу с Ис-Вендландом. У них нашлись общие знакомые. Многих Вендланд знал только понаслышке, однако делал вид, что со всеми на дружеской ноге, и фрау Гаус была в восторге от своего собеседника. Давно уж ей не приходилось вести такой приятный разговор.
— Рано еще, говорите? — переспросил Боцман.
— Да, всего лишь одиннадцать… ну, половина двенадцатого.
— А мне сдается, будто ночь уже к концу…
Ханнинг еще некоторое время прислушивался к разговору. Фрау Гаус то и дело подливала всем настойки, а рыбаки, каждый раз постучав стопками по столу, тут же опрокидывали их. Настойка ударила в голову Ис-Вендланду. Он хвастал без зазрения совести, хотя и с лисьей осторожностью. От Боцмана это не ускользнуло, но он только ухмылялся: слишком он устал, чтобы вмешиваться. Ханнинг между тем клевал носом.
— Да я вижу, гости устали, — сказала фрау Гаус Вендланду.
— Немудрено, был страсно трудный день.
В кухне расстелили солому, а стол вынесли в сени.
— Спокойной ночи и спасибо вам, — сказал Боцман.
— Ну что вы, — оказала фрау Гаус. — Это же просто…
Она была очень возбуждена. Ханнинг молча потряс ей руку. Он беспрестанно зевал, глаза у него слезились. Ис-Вендланд, прощаясь с хозяйкой, долго смотрел на нее, а она на него.
— Гм-м… да, — сказал он. — Кхе-гм… знасит, спокойной носи… Как бы мне не простыть.
Пауза.
— Верно, в кухне не очень-то тепло… — сказала фрау Гаус и поглядела на широкую кровать с большой пирамидой подушек.
Ис-Вендланд в смятении ответил:
— Ну да нисего, уз как-нибудь не замерзну…
— Ночью станет холодней, — сказала она.
— Будем надеяться, сто не слиском, — отозвался он и еле удержался, чтобы не высморкаться двумя пальцами. — Так, знасит, спокойной носи.
— Спокойной ночи и приятных сновидений, — сказала фрау Гаус.
Когда Вендланд пришел на кухню, ему пришлось перебираться через обоих братьев Штрезовых. Ханнинг уже храпел. На плите тихонько дребезжал горшок. Боцман еще не спал.
— Она тебе, видать, приглянулась? — спросил он Вендланда.
— Осень приятная зенсина, правда, осень приятная.
Боцман зевнул.
— Давай-ка лучше спи.
Вендланд погасил лампу и залез под одеяло.
— Спокойной носи, — сказал он.
Голос его звучал бодро, в нем совсем не слышалось усталости.
— Приятных снов, — ответил Боцман и опять зевнул. Но сон не приходил. Боцману было хорошо известно это состояние: устал как собака, а все равно заснуть не можешь. День был слишком тяжелый. «Если бы не удалось открыть нож, лежали бы мы сейчас в другом месте, — размышлял он. — Берта небось беспокоится. Это нехорошо, когда баба в положении… А как другие, вернулись ли домой? Впрочем, в море никого уже не было. Все уже кончали ловить, когда мы только начали… Конечно, дурь большая, но что будешь делать? Зато теперь отдам Бюннингу марку и Берта получит молоко. И всегда-то дело в какой-нибудь марке или в нескольких пфеннигах. Если бы нашему брату не надо было все время думать об этом… Чего бы только я не сделал, если бы мне сказали, хочешь заработать тысячу марок?.. Евгения определил бы в городскую школу, построил бы дом в три комнаты!.. Но нет у меня тысячи марок, и не заработать мне их за всю мою жизнь…»
Боцман перевернулся на другой бок. Он слышал, как вдова Гаус закрыла на задвижку наружную дверь, и заметил, что Вендланд тоже еще не спит. А потом Боцман лежал в полудреме, ни о чем больше не думая, и только ощущал с досадой, что ему не спится. Внезапно он очнулся от дремоты: Вендланд шелестел соломой. Боцман заметил, как тот поднялся и перелез через него. Вендланд осторожно прокрался к двери, приподнял щеколду и скрылся.
— Вот старый шкодник! — проворчал Боцман.
Ханнинг повернулся на другой бок и снова захрапел.
А в теплой комнате Ис-Вендланд говорил фрау Гаус:
— Я там не на сутку замерз.
Она не сказала ни слова.
*
На другой день к полудню рыбаки были готовы к отплытию. Дыра в парусе была залатана, снасть приведена в порядок. Боцман принес фрау Гаус еще один сачок камбалы да окуней, и она, заливаясь краской, сунула ему в руку полмарки. Он не хотел их брать.
— Нет, этак не годится.
