когда оно восстановилось у нас, оно тотчас вызвало проявления почти беспредельного честолюбия. Однако я полагаю, что именно в общественном устройстве и демократических нравах американцев главным образом и нужно искать причину данного явления.
Всякая революция развивает честолюбие людей, особенно верно относительно революции, низвергающей аристократию. Как только прежние преграды, закрывавшие для толпы доступ к славе и власти, рушатся, сразу развивается неудержимое и всеобщее стремление вверх на ту высоту, которая долгое время возбуждала к себе зависть и теперь наконец сделалась для всех доступной.
В этом первом опьянении от победы ничто ни для кого не кажется невозможным, не только не существует пределов для желаний, но нет почти пределов и для возможности их удовлетворения. Среди этого общего и внезапного обновления обычаев и законов, в этом обширном смешении всех людей и установлений, граждане возвышаются и падают с неслыханной быстротой, и власть так быстро переходит из рук в руки, что каждый может надеяться овладеть ею в свою очередь.
Не нужно также упускать из виду, что люди, низвергающие аристократию, жили под ее законами, видели ее блеск и, сами того не замечая, прониклись порожденными ею чувствами и идеями. Поэтому в то время, как аристократия разлагается, ее дух витает еще над массой и стремления сохраняются долгое время после того, как она будет побеждена.
Итак, честолюбивые стремления всегда бывают очень сильны, пока продолжается демократическая революция, а также в течение некоторого времени после ее завершения.
Воспоминания о необычайных событиях, которых люди были свидетелями, не изглаживаются в один день из их памяти. Страсти, вызванные революцией, не исчезают вместе с ней.
Мысль о непостоянстве продолжает жить среди порядка. Сознание легкости успеха переживает те необыкновенные события, какие произвели ее. Желания продолжают быть очень широкими, в то время как средства для удовлетворения их постоянно уменьшаются. Стремление к большим богатствам остается, хотя крупные состояния становятся редкими, и мы видим, как везде возгораются несоразмерные и неудачные честолюбия, которые тайно и бесплодно сжигают душу, заключающую их в себе.
Постепенно, однако, стираются последние следы борьбы, исчезают последние остатки аристократии. Забываются великие события, сопровождавшие ее падение; спокойствие заменяет войну, власть порядка восстанавливается в новом мире, желания уравновешиваются со средствами, потребности, идеи и чувства приходят во взаимную связь; люди окончательно уравниваются: демократическое общество, наконец, установлено.
Если мы будем рассматривать демократический народ, когда он достиг этого нормального и прочного состояния, то нам представится зрелище, совершенно отличное от того, которое мы только что наблюдали, так что нам нетрудно будет заключить, что если честолюбие бывает велико, пока общественные положения уравниваются, то оно теряет этот характер, когда они уже равны.
Поскольку крупные состояния раздроблены и знание распространено повсюду, то нельзя встретить человека, совершенно лишенного образования или имущества. Поскольку привилегии и бесправие классов отменены и люди навсегда порвали путы, делавшие их неподвижными, то в уме каждого зарождается идея прогресса и желание возвыситься возникает во всех сердцах. Человек стремится изменить свое место. Честолюбие становится общим чувством.
Но если равенство дает всем гражданам определенные средства, то в то же время оно не допускает, чтобы кто-нибудь из них имел их слишком много; это, разумеется, заключает желания в довольно узкие границы. Демократические народы отличаются поэтому пылким и упорным честолюбием, но оно не направляется у них слишком высоко; их жизнь обычно проходит в горячем преследовании мелких целей, которые стоят к ним близко.
Но более всего отвлекают граждан демократии от широкого честолюбия не ничтожность их имущества, а тяжелые усилия, которые постоянно затрачиваются на его улучшение. Они заставляют свою душу тратить все силы на совершение мелких дел, что, конечно, скоро ограничивает ее кругозор. Они могли бы быть беднее и оставаться более значительными.
Небольшое число богатых граждан, принадлежащих к этой демократии, не составляет исключения из общего правила.
Человек, достигающий богатства и власти, приобретает в этом долгом труде привычку к осторожности и сдержанности, с которой впоследствии уже не может расстаться. Нельзя постепенно расширять свою душу, как можно увеличивать свой дом.
То же самое замечание применимо и к детям этого человека. Правда, последние уже при своем рождении занимали высокое положение, но их родители были люди незначительные, они выросли среди чувств и мыслей, от которых впоследствии им уже трудно освободиться, поэтому вероятно, что они, вместе с имуществом отца, наследуют и его склонности.
Может случиться, что самый бедный потомок могущественной аристократии проявит обширное честолюбие, так как предания и общий дух сословия позволяют ему еще стоять некоторое время выше его средств.
Честолюбие с обширными задачами не может развиться у людей, живущих в демократические периоды, еще и потому, что они предвидят, как много времени должно пройти, прежде чем они получат возможность предпринять такие задачи. «Знатность происхождения есть важное преимущество, – говорил Паскаль, – поскольку она в восемнадцать-двадцать лет ставит человека в такое положение, которого другой достигает только в пятьдесят. Таким образом задаром выигрывается тридцать лет». Этих-то тридцати лет обычно и не хватает для честолюбцев демократии. Равенство, дающее каждому возможность достичь всего, не допускает в то же время быстрого возвышения.
В демократическом обществе, как и везде, лишь известное число людей может сделаться очень богатыми, и так как путь, ведущий к богатству, открыт для каждого гражданина, то общий прогресс в этом отношении необходимо должен замедляться. Поскольку кандидаты почти равны и трудно кому-либо из них дать предпочтение, не нарушая принципа равенства, который есть высший закон в демократическом обществе, то прежде всего приходит мысль заставить всех идти с равной скоростью и подвергать одинаковым испытаниям.
По мере того как люди становятся более сходными и принцип равенства спокойнее и глубже проникает в учреждения и нравы, способы для достижения успеха делаются более неизменными, а движение вперед медленнее. Трудность быстро дойти до известной степени высоты увеличивается.
Вследствие ненависти к привилегиям и сложности отдать кому-либо предпочтение, приходится заставлять каждого человека, несмотря на его размеры, проходить через одинаковые тяжкие испытания и подвергать его множеству мелких предварительных упражнений, среди которых растрачивается молодость и угасает воображение; из-за этого никто не надеется когда-нибудь получить возможность вполне насладиться предлагаемыми ему благами, а когда наконец человек приобретает шанс совершать необыкновенные дела, то теряет уже к этому влечение.
В Китае, где давно господствует равенство общественных состояний, человек переходит от одной государственной должности к другой, подвергаясь состязательному экзамену. Подобным испытаниям подчинен каждый шаг его карьеры, и идея эта так глубоко укоренилась в нравах, что я помню, как в одном китайском романе герой после серьезных превратностей судьбы покоряет наконец сердце своей
