более деятельно и беспокойно, чем в Соединенных Штатах, и где масса обнаруживала бы так мало склонности ко всяким доктринам, угрожающим в каком бы то ни было направлении изменить состав имуществ.
Я часто замечал, что теории, революционные по существу, так как они неосуществимы без полной, иногда внезапной перемены состояния собственности и личностей, в Соединенных Штатах встречают несравненно менее сочувствия, чем в великих монархиях Европы. Если кто-нибудь и придерживается их, то масса отвергает их с каким-то инстинктивным ужасом.
Смело можно сказать, что большинство тех взглядов, которые во Франции принято называть демократическими, были бы осуждены американской демократией. Это понятно: в Америке господствуют демократические идеи и чувства, а у нас в Европе идеи и чувства революционные.
Если Америка и испытает когда-нибудь великие революции, то они будут вызваны присутствием черных на земле Соединенных Штатов, стало быть, вызовет их опять-таки не равенство положений, а напротив, различие их.
Когда положения граждан одинаковы, то каждый охотно замыкается в себе самом и забывает об обществе. Если бы законодатели демократических народов не старались исправить эту опасную тенденцию или поддерживали ее, в уверенности, что она отвлекает граждан от политических страстей и таким образом отдаляет от революций, тогда они сами могли бы наконец породить то зло, какого хотели избежать, и наступил бы момент, когда необузданные страсти нескольких людей при содействии неосмысленного эгоизма и малодушие большинства вызвали бы серьезные изменения всего общества.
В демократических обществах только ничтожное меньшинство желает переворотов, но иногда и оно может вызвать их.
Я не говорю, что демократические нации застрахованы от революций, я утверждаю, что общественное устройство не увлекает их в эту сторону, а скорее отдаляет от революции. Предоставленные сами себе, демократические народы вовсе не пускаются в рискованные предприятия, их можно вовлечь в революцию только незаметно для них; они допускают иногда революции, но сами не производят их. Я добавлю, что если они могут приобрести опыт и образование, тогда они и не допустят их.
Я хорошо знаю, что в этом отношении очень много значат сами общественные учреждения, они содействуют или противодействуют инстинктам, порождаемым общественным строем. Повторяю, я не утверждаю, что народу нечего бояться революций потому только, что в его среде положения граждан равны. Но я думаю, каковы бы ни были учреждения подобного народа, великие революции у него всегда будут гораздо реже и далеко не так бурны, как это считают. И я легко представляю политическое устройство, которое, соединяясь с равенством, могло бы сделать общество таким прочным, каким оно еще никогда не бывало у нас на Западе.
То, что я говорил о фактах, применимо отчасти и к идеям.
Два обстоятельства поражают в Соединенных Штатах: чрезвычайная изменчивость большей части действий и удивительное постоянство принципов. Люди все время в движении, а ум человеческий кажется почти статичным.
Раз известное мнение распространилось и пустило корни в американской почве, то можно сказать, что никакая сила не в состоянии уже вырвать его.
В Соединенных Штатах главные учения в области религии, философии, морали и даже политики остаются неизменными или, по крайней мере, изменяются только путем скрытой, часто незаметной умственной работы; даже самые грубые предрассудки исчезают с медленностью, непонятной среди этого постоянного соприкосновения людей и вещей.
От многих приходится слышать, что частые перемены чувств и мыслей лежат в природе и обычаях демократии. Наверное, это верно для мелких демократических наций вроде античных республик, когда весь народ можно было собрать в общественном месте и направлять по воле одного оратора. Ничего подобного не видел я в среде великого демократического народа, занимающего противоположный берег нашего океана. Что меня поразило в Соединенных Штатах, это то, как трудно бывает разуверить массу в том, что она восприняла, и заставить ее отказаться от человека, которому она предана; этого не могут сделать ни книги, ни речи, тут один лишь опыт достигает цели, да и он порой должен повториться несколько раз.
Вначале это удивляет, но более внимательное исследование разъясняет ситуацию.
Я не думаю, что искоренять предрассудки у демократического народа, изменять его верования, заменять раз установившиеся религиозные, философские, нравственные и политические принципы новыми, словом – производить важные и частые умственные перевороты, что все это так легко, как иногда воображают. Это не значит, чтобы ум человеческий там бездействовал, напротив, он постоянно в движении, но он занят не столько поиском новых принципов, сколько тем, что до бесконечности варьирует выводы из принципов, уже известных, и открывает новые выводы. Он не столько стремится вперед прямым и быстрым усилием, сколько кружится около себя самого, и сферу своей деятельности расширяет не сразу, а постепенно, небольшими, но постоянными и энергичными движениями.
Люди, равные по правам, по воспитанию, по состоянию, словом, люди одинакового положения, всегда не особо отличаются друг от друг и в потребностях, привычках и вкусах. Поскольку они смотрят на вещи с одной и той же точки зрения, то их ум предрасположен к аналогичным идеям, и хотя каждый может и разойтись со своими современниками и составить себе собственные убеждения, но в конце концов оказывается, что все они, сами того не зная и не имея в виду, приходят к общим убеждениям.
Чем внимательнее я рассматриваю влияние равенства на умственное состояние общества, тем более убеждаюсь, что умственная анархия, которую мы наблюдаем, не является естественным состоянием демократических обществ. Я думаю, что ее следует рассматривать как особенность, присущую только их юности, что она обнаруживается лишь в переходное время, когда люди разорвали старые узы, связывавшие их друг с другом, и еще сильно разнятся по происхождению, по воспитанию, по нравам; они сохранили весьма различные идеи, инстинкты и вкусы и ничто не мешает им их выказывать. Но по мере того, как делаются сходными положения людей, они становятся похожими и в главных своих убеждениях. Таково общее и постоянное явление; все остальное случайно и временно.
Мне кажется, в демократическом обществе всегда будет редким явлением, чтобы кто-нибудь сразу проникся системой идей, очень далекой от той, какая принята его современниками, а если бы такой новатор и явился, то вначале ему было бы очень трудно заставить выслушать себя, а еще сложнее – заставить верить себе.
Если люди находятся почти в одинаковом положении, то каждый нелегко поддается убеждениям другого. Когда все видят друг друга вблизи, все учились одному и тому же и ведут один и тот же образ жизни, тогда они совсем не так настроены, чтобы взять одного из своей среды руководителем и слепо идти за ним; всякий мало полагается на слово
