возлюбленной, выдержав важный экзамен. Крупные честолюбия чувствуют, что им душно в подобной атмосфере.
То, что я говорил о политике, распространяется и на все остальное. Равенство производит всюду одинаковые результаты. Там, где закон не руководит стремлениями людей и не задерживает их, для выполнения этой задачи достаточно бывает соперничества.
Поэтому в прочно установленном демократическом обществе значительные и быстрые возвышения редки, они являются исключениями из общего правила, и именно их странность заставляет забывать об их незначительном числе.
Люди, живущие в демократии, замечают все это. Они убеждаются, что законодатель предоставил им безграничное поприще, на котором каждый легко может сделать несколько шагов, но никто не может надеяться пройти его быстро. Они замечают между собой и обширной конечной целью своих желаний множество мелких промежуточных препятствий, через которые им приходится переходить очень медленно, и это заранее утомляет и отталкивает их честолюбие. Они отказываются от таких отдаленных и сомнительных надежд ради близких благ, менее высоких, но которые легче получить. Их кругозор не ограничивается законом, но они сами его суживают.
Я говорил, что великие честолюбия реже встречались в демократические века, чем во времена аристократии, теперь я добавлю, что когда они все-таки возникают, несмотря на неблагоприятные условия, то принимают другой внешний вид.
В аристократиях для честолюбия часто открывается широкое поле, однако границы его постоянны; у демократических же народов честолюбие обычно проявляется в тесных пределах, но, раз оно вышло из них, тогда уже ничто его не останавливает. Поскольку люди там незначительны, изолированы и непостоянны, прецеденты имеют мало значения, а законы недолговечны, то сопротивление нововведениям слабо и общественная организация никогда не имеет стройного вида и не кажется прочной в своих основаниях, так что честолюбцы, получив в руки власть, считают уже для себя все возможным, а когда власть ускользает из их рук, то они сейчас же стремятся произвести переворот в государстве, чтобы снова овладеть ею. Это обстоятельство придает крупному политическому честолюбию насильственный и революционный характер, что редко в такой степени проявляется в нем в аристократических обществах.
Множество мелких честолюбий, весьма рассудительных, среди которых порой возникают немногие крупные беспорядочные стремления, – вот обычное зрелище, представляемое демократическими нациями. Честолюбие хорошо рассчитанное, умеренное и обширное там не встречается.
Я уже писал о скрытой силе, посредством которой равенство дало преобладание в человеческом сердце страсти к материальному благосостоянию и исключительной любви к настоящему. Эти различные влечения сливаются с честолюбием и придают ему, если можно так выразиться, свою окраску.
Я думаю, что честолюбцы демократии менее всяких других заботятся об интересах и суде потомства: они всецело поглощены настоящим. Они быстро выполняют множество дел, но не оставляют какого-либо прочного памятника, успехом они дорожат больше, чем славой. От людей они требуют повиновения, для себя желают прежде всего власти. Их нравственные свойства почти никогда не стоят на уровне занимаемого ими положения, вследствие чего, случайно поднявшись на необыкновенную высоту, они переносят в свое новое положение пошлые вкусы, так что кажется, будто они достигли верховной власти лишь для того, чтобы легче предаваться мелким и грубым удовольствиям.
Я думаю, что в наше время необходимо очистить, упорядочить и привести в соразмерность чувство честолюбия, но было бы опасно желать чрезмерного его ослабления или подавления. Надо принять меры для того, чтобы заранее установить для него крайние пределы, за которые ни в каком случае не позволялось бы ему переходить; на дозволенных же границах не следует слишком задерживать эти стремления.
Я должен сознаться, что смелость в демократических обществах меня менее пугает, чем посредственность желаний; всего более, как мне кажется, следует бояться того, чтобы среди обычных мелких интересов повседневной жизни честолюбие не потеряло своей силы и величия, а страсти, вместе с успокоением, не унизились бы, так что ход общественного механизма с каждым днем делался бы более размеренным и менее благородным.
Поэтому я полагаю, что правители этих новых обществ совершат ошибку, если станут стремиться к тому, чтобы «усыпить» граждан, доставив им слишком мирное и безмятежное счастье; по моему мнению, они правильно сделают, если будут иногда давать им трудные и опасные задачи, чтобы сделать более высоким их честолюбие и открыть для него простор.
Моралисты постоянно жалуются на то, что гордость – самый распространенный порок нашего времени.
В известном смысле это верно. В самом деле, не найдется человека, кто не считал бы себя достойнее соседа или согласился бы слушаться своего начальника; но, в другом смысле, это совсем не так, поскольку этот самый человек, который не переносит ни подчинения, ни равенства, вместе с тем настолько мало уважает самого себя, что считает себя созданным лишь для низких удовольствий. Он охотно останавливается на мелких желаниях, не решаясь подняться до более возвышенных, он даже едва может представить их.
Поэтому я не только далек от мысли рекомендовать нашим современникам смирение, но желал бы, чтобы сделаны были усилия для внушения им более обширного понятия о достоинстве их самих и всего человеческого рода; смирение для них вредно, по моему мнению, им недостает именно гордости. За этот порок я охотно бы отдал многие наши мелкие добродетели.
Глава XX
О получении должностей у некоторых демократических народов
В Соединенных Штатах всякий гражданин, владеющий какими-нибудь знаниями и средствами, ищет обогащения в торговле и промышленности, или покупает лесной участок земли, расчищает его и становится пионером. От государства он требует только одного: чтобы оно не вмешивалось в его дело и обеспечило ему плоды его трудов.
У большей части европейских народов всякий человек, как только начинает чувствовать свою силу и расширяет круг своих желаний, прежде всего стремится занять какую-нибудь общественную должность. Эти различные явления, имеющие одну причину, заслуживают того, чтобы мы на них остановились.
Когда общественных должностей немного и они непрочны и плохо оплачиваются, а с другой стороны, промышленная карьера разнообразна и выгодна, тогда новые и неудержимые стремления, развиваемые равенством, отовсюду направляются не к административной, а к промышленной деятельности. Но если вместе с уравнением сословий знание остается недостаточным, а ум нерешительным, или когда торговля и промышленность, стесненные в своем развитии, с трудом и медленно приводят к обогащению, тогда граждане, не имея надежды улучшить свое положение собственными силами, устремляются к главе государства, требуя его поддержки. Улучшить свое состояние за счет государственной казны кажется им если не единственным находящимся в их распоряжении путем для того, чтобы выйти из не удовлетворяющего уже их положения, то по крайней мере самым легким и доступным для всех: поиск должностей становится ремеслом, на
