можете.
В «Ключе» – совсем по-новому, по-иному блеснул своим талантом М. А. Алданов. Герои этого романа вами запомнились. В «Бегстве» они вошли в вашу жизнь и заняли в ней определенное место.
Семен Исидорович Кременецкий, его жена Тамара Матвеевна, дочь Муся, его помощники Никонов и Фомин, все их знакомые, «близкие и далекие», все то, что с ними происходит, так написано, изображено М. А. Алдановым, что читатель не может отрешиться от мысли, что это роман, то есть – вымысел, а не описание подлинной жизни и живых, не выдуманных людей. В «Бегстве» это типы известной части русского общества времен смуты.
В предисловии к «Ключу», являющемуся началом, завязкой романа «Бегство», М. А. Алданов пишет: «Некоторые читатели говорили, что я, под псевдонимом, изобразил в „Ключе“ действительно существовавших (или даже живущих ныне) людей. Это легко было предвидеть: всякий роман из современной жизни может вызвать подобное предположение, – на мой взгляд, оскорбительное для автора…»
Такое мнение читателей показывает только то, что уже в «Ключе» М. А. Алданов достиг того высокого мастерства, которое отличает истинного писателя, художника-романиста, и которое дает ему магию так изображать вымышленных, созданных его фантазией людей, что читатель не хочет верить, что эти люди не списаны с натуры.
В «Бегстве» это у М. А. Алданова достигнуто еще больше. Возьмем начало романа. Да, вот именно так оно и было. Такою была осиротевшая после смерти хозяйки квартира Яценко, такою стала, после прихода к власти большевиков, преданная ему и его семье прислуга Маруся, так забегали к Николаю Петровичу его знакомые: «Да, доброе дело посидеть с ним, хотя, знаете, бывает и тяжело, ведь совсем разбитый, конченый человек…» Так говорили у него тогда о юге, об Украине, вдруг ставшей интересной для петербуржцев, и так именно сказал Семен Исидорович: «Факт налицо: юг сыт, а север голодает. Марфуша покушай, а Макавей поговей». И так сказала Маруся про мясо: «Ну, да я скотское куплю», и это слово «скотское» поразило Яценко…
На первых четырнадцати страницах встали перед вами живые люди, ваши знакомые, озабоченные тем, что же делать, когда, вот, пришли большевики и стало так неуютно жить…
Это от подлинного таланта.
В «Бегстве» у М. А. Алданова нет маленьких неприметных персонажей, марионеток, настолько заслоненных героями, что их не видно, но все люди, независимо от роли, предназначенной им автором, – живые. Никонов и Фомин выписаны так тщательно, что всякий раз, как появляются они – они как бы несут с собой сильную струю здорового эгоизма, оппортунизма, приспособляемости и не брезгливости. Подруги Муси Кременецкой – Глафира Генриховна и такая маленькая в жизни, совсем незаметная девушка Сонечка – так сделаны, что вы не пройдете мимо них, остановитесь, заинтересованные, умной злобностью одной и наивной глупостью другой.
Роман описывает бегство от большевиков целого класса людей. При старом правительстве и при правительстве временном, от февраля до октября, – все они были нужны и как-то (и не плохо) питались, что-то делали, но пришла новая неожиданная власть большевиков – и все рушилось. Не стало службы, богатство потеряло свою ценность, самая жизнь стала небезопасна. Кто мог бежать – тот бежит.
Перед нами мучительные колебания семьи Кременецких, решивших податься в свободную, сытую Украину, но принужденных оставить в Петербурге, на своей квартире, единственную, бесконечно любимую дочь Мусю, невесту офицера английской миссии Клервилля.
Четко и нежно описана жизнь Муси с подругами Глашей (Глафирой Генриховной), Сонечкой и Витей Яценко, взятым из жалости, на полуразоренной петербургской квартире. В описании вечеров на этой квартире много настроения. Сцены, где Муся «мучает» влюбленного в нее Витю, а сама мучается от невольно затягивающегося состояния своего в невестах при женихе, ожидающем окончания войны, классически красивы. Каждая мелочь у М. А. Алданова на месте. Сцены живут…
У гр.<афа> Л. Н. Толстого в «Войне и мире» есть места такого глубокого внутреннего горения, такой обнаженности душ его героев, что оно передается читателю и вызывает в нем такое же горение. Кто не знает, не зачитывался описанием осени и зимы в Отрадном, где проводил свой отпуск Николай Ростов. <…>
В «Бегстве» есть подобные места. Правда, что М. А. Алданову помогают и самые события, им описываемые, события, полные жуткой напряженности. Они переданы автором «Бегства» с такой же простотою, с какой гр.<аф> Л. Н. Толстой передает в «Войне и мире» напряженность любовного горения сердец Николая и Сони. Возьмем хотя <бы> то место, где М. А. Алданов описывает, как в Петербурге Муся, Глаша и Сонечка пошли смотреть фильм, где снималась Сонечка, а потом пошли «кутить» в кондитерскую на Невском. <…>
За шоколадом, с трубочками со сливками, у них идет простой разговор <…>, но читатель чувствует, как под влиянием чего-то страшного, надвигающегося на них, выросли и обнажились их души. Точно заглянула в них смерть, точно дохнуло на них ужасом смертной казни, что уже ходит тут подле по улицам и вот-вот заденет их близких, их любимых, стоит она подле самой двери кондитерской, и вся старая мелкая злоба и ревность куда-то ушли, и сами они стали лучше и душевно красивее.
И это проникновение читателя в их души достигнуто какими-то незримыми тонкими штрихами, без всяких эффектов, без рассуждений, простыми приемами большого художника. <…>
Об М. А. Алданове сложилось в эмиграции мнение, что он только «умный» писатель. У него будто нет ни души, ни сердца, но есть лишь глубокий анализ и изучение душевных движений. Так ли это? Одним умом, без души и сердца такой сцены не напишешь. А таких берущих за душу сцен в «Ключе» и особенно в «Бегстве» немало.
В предисловии к «Бегству» М. А. Алданов пишет:
«Критики называли „Ключ“ – „Бегство“ историческим романом. Думаю, что это неверно. Во всяком случае, мой замысел был иной: на фоне перешедших в историю событий только проявляются характеры людей».
Думаю, что правы критики, а не автор. Если называть историческим романом только тот, где героями являются личности «исторические», – то да – М. А. Алданов вправе не считать «Бегство» историческим романом. Там нет «исторических» людей. Даже там, где как-то само собою напрашивается назвать историческое лицо, то есть лицо, входящее и несомненно войдущее в историю, автор избегает произнести его имя и старается скорее пройти мимо него. Но историческим романом несомненно будет и такой роман, который запечатлевает на своих страницах события исторические, а таковыми «Бегство» переполнено.
Уже само бегство, исход из России целого класса людей, сотен тысяч интеллигенции, является событием историческим, и такое подробное, ясное, точное и во всяком отдельном случае «мотивированное» объяснение каждого случая такого исхода является ценным для историка материалом, дающим все права назвать роман «Бегство» историческим романом.
Но кроме этих описаний исторических событий, случившихся с людьми, в «Бегстве» подробно, ясно, красочно и документально точно описаны такие уже и прямо исторические события, как разгон Украинской Рады германским командованием в Киеве, и разгром большевиками английского посольства в Петербурге, и убийство капитана Кроми (подлинно бывшее историческое лицо). Эта страшная, темная история, замолчанная Английским Правительством из политических соображений, описана у М. А. Алданова по редкой точности и правды документам.
Тайная работа Брауна и Федосьева, Витя в конспиративной лаборатории над приготовлением нитроглицерина, Петропавловский равелин, где смертником томится отец Вити, массовый расстрел невинных людей на барже в Финском заливе, мрачная фигура чекиста – это, увы, при всей их, скажем, придуманности, – только страшные картины нашей действительности, запечатленные кистью талантливого писателя, это протокол жизни, полной ужасов, претворенный в громадный холст картины большого художника.
Последней жутью веет от мастерски построенного описания разговора между Федосьевым и Брауном в темном кабачке
