молчания.
— Вы имеете кого-то конкретного?
Думаю, кому на меня стало не всё равно спустя два года. Обо мне вообще кто-то еще помнит?
Опять молчу.
— Я хотел бы позвонить Виктору Вектору.
— Он знает о том, что вы живы, — молниеносно ответил Круз, не моргнув. — Повторяюсь, сейчас все контакты следует ограничить. Это наша процедура безопасности, я, к сожалению, ничего не могу поделать.
— Что стало с Соми?
Крузу на этот раз потребовалось больше времени на ответ. Он помолчал.
— Смотрите, Ви. Не буду ничего выдумывать. Я не знаю, что сейчас с агентом Сон Соми. Мы не принадлежим ФРУ, мы — исследовательский центр при НСША. Я могу ответить на все вопросы, связанные с вами и вашим самочувствием. Это всё, что я могу.
— Тогда что будет со мной?
Круз заметно приободрился.
— Нам с вами надо пройти реабилитацию и смотреть на динамику вашего восстановления. Больше вам никто ничего не скажет. Всё будет зависеть от вашего организма и от ваших усилий, чтобы как можно быстрее вернуть физические кондиции. Если вас интересует время, то первоначально мы закладываем план на месяц, а после будем думать дальше. Мы с вами будем общаться каждый день, поэтому если у вас возникнут еще вопросы, то на все их я отвечу.
Видя, что я замолчал, Круз продолжил.
— Предлагаю на сегодня пока закончить, нам надо беречь вашу нервную систему. Завтра продолжим. И запомните, Ви. Самое сложное позади.
Меня провели обратно по тем же бесшумным, слишком широким коридорам. Конвоир — не солдат в броне, а человек в таком же безупречном костюме, как у Круза, — шел в двух шагах сзади. Не сторожил, а «сопровождал». Разница, которую я чувствовал кожей. Каждая дверь по пути была образцом корпоративной безопасности: сталь, поликарбонат, сканеры. Моя квартира была последней в крыле.
Дверь отъехала в сторону с мягким шипением.
— Ужин будет доставлен в двадцать. Если потребуется что-то еще, воспользуйтесь интерфейсом. Приятного отдыха, мистер Ви.
Конвоир кивнул с той же профессиональной, пустой вежливостью и замер, пока дверь не закрылась. Щелчок замка прозвучал тихо, но отчетливо.
Я обернулся. Моя «тихая жизнь».
Квартира-люкс. Сотни квадратных футов открытого пространства в стиле «корпоративный минимализм». Все оттенки белого, серого и холодного натурального дерева. Панорамная стена-окно, занимающая всю дальнюю стену. Вид был… впечатляющий. Не на парк, а на другую сторону реки Потомак. На ночной Вашингтон.
Это был не Найт-Сити. Тот город кричал, горел и бился в неоновых судорогах. Этот — молчал. Он был монументален, холоден и точен, как чертеж. Неоклассические колонны мемориалов, освещенные прожекторами, казались массивными надгробиями. Между ними, как тихие стражники, стояли корпоративные небоскребы. Никакого хаоса, никаких граффити, никакой уличной жизни. Просто геометрия власти. Город-крепость. Они говорили правду: туристов здесь водят под охраной. Я был не туристом. Я был ценным экспонатом в самом сердце музея.
— Отделался хорошо, Ви — пробормотал я про себя, подходя к окну. Жив. Не калека. Тебя не пытают. У тебя есть всё. Всё, кроме… всего.
Квартира была идеально оборудована. Кухня-остров с умными панелями, на которых не было ни пятнышка. Гостиная с низким диваном и голографическим проектором. Спальня с огромной кроватью. Ванная комната с джакузи и сенсорными зеркалами. Всё пахло чистотой, новизной и антисептиком. Как операционная.
Мои личные вещи. Они лежали на широкой тумбе у кровати, как на алтаре. Три предмета, поставленные сюда с какой-то демонстративной почтительностью.
Куртка с логотипом Самурай. Та самая, в которой я носился по переулкам Найт-Сити. Теперь она висела на вешалке, безупречно вычищенная, без единого следа уличной грязи, пота или крови. Она выглядела как костюм из тематического парка. Ненастоящая.
Жетон Джонни Сильверхенда. Я взял его в руки. Холодный металл. 2023. Он был единственной вещью с весом, с историей, которая не стиралась.
И кулон. Пуля на цепочке. Амулет от смерти, который не сработал. Теперь — просто кусок металла.
Я опустился на край кровати, зажав жетон в кулаке. Тишина в квартире была абсолютной, давящей. Ни гула трафика, ни криков уличных торговцев, ни далекой стрельбы. Только тихий гул систем жизнеобеспечения здания.
— Лучшая из возможных концовок, да? — мысленно усмехнулся я.
— О да. Просто сказка. Золушка попала во дворец, — отозвался в голове знакомый, язвительный голос. Не конструкт, не галлюцинация. Просто память. Привычка. Голос того, кого я месяц ненавидел, с кем спорил, кого в конце концов… понял.
— В прошлой жизни мы могли бы стать лучшими друзьями. Интересно, что помешало нам в этой?
— Потому что мы слишком разные.
Отголосок последнего разговора с Джонни Сильверхендом. Слишком разные. Он — факел, стремящийся всё спалить. Я… я хотел выжить. И выжил. Ну и посмотри, к чему это привело.
— А представь, чего бы могли добиться, если бы нашли общий язык, — настойчиво звучал в голове его следующий вопрос. Я сжал жетон так, что края впились в ладони. Я молчал, а что тут скажешь.
— Ну что? Пора прощаться, — Джонни уже смотрел не на меня, а на Найт Сити. И не было понятно к кому он обращается.
— Ага, наверно.
— Как думаешь, сможем мы простить друг друга?
— У меня получится. А у тебя?
— Думаю, у меня тоже.
Мы простили. Мы пожали руки. И я выбрал это. Я выбрал жизнь, которая оказалась медленным, удобным, роскошным ничем.
«Ты был прав, Сильверхенд,» — прошептал я в тишину. Звук собственного голоса был чужим. «Не в том, чтобы нести херню и стрелять по Арасаке. Ты был прав в главном. Они не просто убивают. Они… архивируют. Стирают. Делают тебя безопасным экспонатом.»
Призрак Джонни в моей голове молчал. Но я знал, что он бы сказал. Он бы засмеялся. Горько и зло.
— Я говорил, клубень. Все вы, креветки, думаете, можно договориться, отсидеться, выжить. А выживаете-то вы не сами. Выживает ваша оболочка. Та, которую они сочли полезной. Ты теперь не Ви. Ты — папка с грифом «Совершенно Секретно» в самом безопасном хранилище мира.
«У нас был выбор,» — сказал я уже не ему, а самому себе, глядя на отражение в темном стекле. Бледное лицо, знакомое и одновременно чужое. «Сдохнуть, как ты, ничего не изменив. Или… стать этим.»
— И ты выбрал это. И теперь завидуешь моей глупости, да? Она хоть была чистой. Моя ненависть была моей. Моя смерть была моим выбором. А твоя благодарность этим ублюдкам… её в тебя вшили вместе с их матрицей.
Он был прав. И в этом была самая чёрная ирония. Я сражался с ним за своё тело, за свою жизнь. А выиграв, обнаружил, что жизнь,
