у него.
— Сол, если актив должен быть плюс минус счастлив, могу тебе кое о чем попросить?
— Давай.
— Собери сведения о Джуди Альварес и Панам Палмер.
Глава 3
Месяц. Цикл из дней превратился в нечто более осмысленное, в ритм, который иногда даже напоминал жизнь.
Прогулки с Ридом стали якорем в этой реальности. Мы не говорили о высоком. Говорили о деталях. О том, как вычислить засаду по шуму двигателя. Как отличить профессионального киллера от уличного гопника по тому, как он держит оружие. Сол был сух, конкретен, но в его словах была та самая, не выдуманная уличная мудрость. Он не обещал свободы. Он давал инструменты для выживания внутри системы. И в этом был странный покой.
Физиотерапия перестала быть пыткой. Во многом — благодаря майору Алексу Роу.
Он оказался не просто тренером с кубиками пресса. Он был своим. Бывший оперативник Милитеха, повидавший жизнь в Санто-Доминго и Пасифике. Шрам через всё лицо он получил не на учениях.
— Думаешь, только тебя так капитально перепахало, что началась новая жизнь? — хрипло усмехался он, наблюдая, как я с третьей попытки выполняю сложную связку на координацию. — Я тоже в этой жаре побывал. И знаешь, что скажу? Мне хватило на всю оставшуюся жизнь. Не хочу туда возвращаться. Когда молодой — весело пострелять, попрыгать, почувствовать себя богом войны. Но это до первого серьёзного ранения, пока тебя Максдок с того света вытаскивает. Всему своё время, Ви.
Он не жаловался. Он констатировал. И в этом была сила. Мы начали спарринги. Не для того, чтобы научить меня снова крушить челюсти, а для того, чтобы вернуть телу память о движении, о балансе, о контроле.
— Твоя задача, Ви, не научиться снова валить врагов, а научиться владеть своим телом. Жизнь без имплантов — не приговор. Приговор — это поставить на себе крест.
Через месяц я уже мог делать резкие рывки, уклоняться от его мягких, но неожиданных атак. Это было смешно и унизительно по меркам прошлого, но по меркам настоящего — это было невероятно. Я снова чувствовал мышцы, а не просто приводил в движение биомеханику.
Однажды он принес мяч.
— Баскетбол. Один на один. Тренировка на реакцию, подвижность и меткость. Не песочница, конечно, но тоже весело.
Мы гоняли мяч по корту на крыше комплекса. Я пыхтел, как паровоз, а он, ухмыляясь, легко обходил меня. И это было… нормально. По-человечески. Без боли, без ставки на жизнь и смерть. Просто игра.
За одной из таких игр он заговорил.
— Знаю, что на улицах говорят про корпоратов. Что мы тут по головам ходим, что человеческая жизнь для нас — статистика, а мы купаемся в эдди. — Он поймал мяч, замер. — И знаешь что? Во многом они правы. Но я тебе скажу так: приказ есть приказ. Если бы каждый оперативник перед операцией начинал мучить командира — «а что, а почему, а давайте лучше так» — у нас была бы анархия. Ты когда-нибудь участвовал в перестрелке «улица на улицу»? Нас как-то бросили в Коронадо, устранить одного головореза, а там человек двадцать с каждой стороны палят друг в друга. Полиция даже туда не поехала. У меня нет времени выходить и спрашивать: «Эй, ребята, а кто первый начал? Кто виноват?». Травма-тим просто летала над полем боя как стервятники. Только когда всё успокоилось, то приземлились, забрали по подписке своих клиентов и без всяких угрызений застрелили тех, кто мешал. Вот это я понимаю оголтелые ребята, а ты говоришь корпораты. Эта Жизнь — не компьютерная игра, Ви. Тут предыдущее сохранение не запустишь.
Его слова не оправдывали систему. Они объясняли её механику. И в этом тоже был своеобразный, горький покой.
Круз, видимо, получив указания от Рида, сбавил напор. Его вопросы стали менее похожи на допрос и больше — на анализ.
— Ви, мы делаем успехи, — говорил он с искренним, как мне казалось, удовлетворением. — Ваша нервная система демонстрирует признаки восстановления нейропластичности. Будем потихоньку увеличивать нагрузку. Вы — большой молодец.
Он всё ещё был тюремщиком в костюме врача, но теперь он хотя бы не пытал меня ежедневно.
Рид сдержал слово. Он привлёк меня как «спикера». Меня записывали в затемнённой комнате, мой голос искажал вокодер, лицо размывалось цифровым шумом. Я даже не знал кому будут показывать эту запись, наверняка каким-то молодым дурачкам, которые верят в справедливость и правое дело.
— Фиксер — не ваш друг, — звучал мой искажённый голос. — Он — диспетчер. Им движет эффективность. Он может быть обаятельным, предложить выпить, помнить имя вашей девушки. Но как только он догадается чьи интересы вы представляете, то он первый сдаст вас, чтобы сохранить свою репутацию и базу клиентов. Мистер Хендс. Или Падре в Хейвуде. Религия для него — просто ещё один инструмент влияния.
Я хотел рассказать про Декстера ДеШона. Про то, как он «заботился» о нас с Джеки. Но не стал. Это было бы уже слишком личным. Слишком опасным. Я учил их не доверять, вычислять манипуляции, видеть скрытые мотивы. Я учил их выживать в мире, частью которого больше не был.
Внутренний диалог с Джонни затих. Не было его язвительных реплик, насмешек. Но я чувствовал его присутствие. Незримое, тяжёлое, как невысказанное осуждение. Он был молчаливым зрителем в первом ряду этого корпоративного спектакля.
И иногда, поздно вечером, глядя на свой отражение в тёмном окне, я слышал его голос не как звук, а как мысль, пришедшую из глубины:
«У каждого своя температура плавления, Ви. Кто-то продаётся за лишний бургер. Кому-то нужна оплата аренды халупы в Мегабашне. Кому-то — новый имплант. Какая температура у тебя, Ви? Своя еженедельная колонка в учебнике для агентов? Моя температура плавления — ядерный взрыв в центре города. Конечно, мы разные, Ви.»
Он был прав. Мы были разными. Он сгорел. Я — плавился. Медленно, почти незаметно, под присмотром лучших специалистов, в идеальных условиях.
Но что парадоксально, этот месяц прошёл сносно. Я не был счастлив. Но я не был и в полной прострации. У меня появился ритм, пусть и навязанный. Появились люди, с которыми можно было говорить на одном языке, пусть и в рамках дозволенного. Появилось дело, пусть и заключавшееся в том, чтобы учить других быть такими, каким я больше не мог быть.
Я не стал свободным. Я стал… адаптированным. И в мире, где система либо ломает тебя, либо поглощает, адаптация, пожалуй, была единственной формой победы, на которую я ещё мог рассчитывать.
