разрушившись полностью. Это… бесценные данные.»
Я откинулся в кресле, чувствуя пустоту. Я только что вывернул наизнанку самые интимные, самые болезненные моменты своей жизни. И превратил их в «бесценные данные» для корпорации.
«Реабилитация» продолжалась. День сурка. Я выздоравливал. Я становился идеальным, здоровым, безобидным архивом. И с каждым днем призрак того, кем я был, — соло из Найт-Сити, — таял, замещаясь подробными отчетами для доктора Круза.
А в тишине своей роскошной клетки по ночам я ловил себя на мысли: единственным, кто по-настоящему понимал, через что я прошел, был тот, кого больше не было. Ирония была настолько горькой, что даже смеяться не хотелось. Только сжимать в кармане холодный жетон с именем Роберт Джон Линдер.
Обед. Та же питательная паста, поданная на фарфоровой тарелке, чтобы хоть как-то имитировать нормальную жизнь. Я ел механически, уставившись в стол. Мысли ходили по кругу, как пленник по камере: бесполезен, слаб, архив, экспонат…
Дверь открылась без стука. Я даже не вздрогнул — здесь все двери открывались бесшумно. Вошел Рид. Не в костюме, а в темной, практичной куртке. На его лице была та же усталая серьезность, что и в Найт-Сити, но без гримасы боли.
— Ви, — кивнул он. — Прерву твою трапезу. Одевайся потеплее. Прогуляемся.
Я посмотрел на него, не веря. «Прогуляемся». Слово из другой жизни.
— Меня выпустят? — глупо спросил я.
— Со мной — выпустят, — коротко бросил он. — Иди, куртку свою надень. На улице ветрено.
Мою куртку. Не корпоративный халат, а мою старую, вычищенную до скрипа кожу. Это уже было что-то.
Воздух пахнул не антисептиком, а холодным металлом, выхлопом и далеким запахом реки. Я сделал первый шаг за пределы комплекса — не в сопровождении конвоира к медицинскому блоку, а просто на улицу. Пусть и в пределах охраняемого периметра, за высоким, почти невидимым за полем сдерживания, забором.
Мы шли молча по чистой, пустой аллее. Над нами возвышались стерильные башни комплекса Милитех. Вашингтон был виден как декорация — величественный, безжизненный, подавляющий.
— Ну как ты, Ви? — наконец спросил Рид, закуривая. Дым тут же развеялся на ветру.
Простейший вопрос. И самый сложный. С Крузом я бы отшутился или выдал заученную формулу. Но это был Рид. Тот, с кем мы отбивали Сойку из рук Макс-така. Тот, кто стоял спиной ко мне, прикрывая от Баргеста. Тот, кто не солгал. Ни разу.
— Хреново, Сол, — выдохнул я, и слова понеслись сами, как прорвавшаяся плотина. — Чувствую себя выключенным. Как дорогой прибор на полке. Целый, рабочий, но никому не нужный. Жизнь потеряла… вектор. Раньше была цель — выжить. Потом — спастись. А теперь? Теперь просто… существую. Мечтать не о чем. Страшно, блять, когда мечтать не о чем.
Я посмотрел на него. Он слушал, не перебивая, затягиваясь сигаретой.
— Я хочу назад, Сол. В Найт-Сити. В этот вонючий, жестокий, живой ад. Это мой город. В нем я вырос. И в нем же, по сути, умер. Понимаешь?
Рид медленно выдохнул дым, глядя куда-то вдаль, на шпиль какого-то мемориала.
— Понимаю. Но нельзя. Пока. Ты там сдохнешь по-настоящему. За неделю. Может, за день.
— Здесь я сдыхаю медленно! — вырвалось у меня. — По капле. Каждый день.
— Свобода, Ви… — Рид покачал головой. — Полной свободы не бывает. Ты же наёмник, ты это знаешь лучше меня. Кто платит — тот и танцует тебя. Просто раньше заказчики менялись. Теперь… теперь он один. И контракт — на жизнь. Невесёлая правда, да.
В его словах не было слащавого утешения Круза. Была тяжелая, неудобная правда. И от этого становилось… спокойнее. Потому что это был наш язык. Язык выживших.
Я остановился, повернулся к нему лицом. Ветер бил в лицо, заставляя глаза слезиться.
— Сол. Скажи прямо. Я жив только потому, что Милитеху ещё не всё со мной ясно? Когда они выжмут из меня все знания — все тактики, все воспоминания, все детали про «Релик» — меня дельтуют? Я становлюсь расходным материалом? Агентом мне не стать, я с трудом ходить заново учусь. Я… — я понизил голос до шепота, хотя вокруг ни души. — Я ночевал в одной комнате с президентом. Спускался в ад на Киносуре. Видел, что они сделали с Сойкой. Я слишком опасный свидетель. Я уже ходячий труп, да? Просто моя экзекуция растянута во времени. Так?
Рид отшвырнул окурок. Долго смотрел на меня своим пронзительным, усталым взглядом человека, который сам видел все круги ада.
— Такой как ты, Ви… Ты не один на миллион. Такого второго натурально нет. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Ты можешь быть спокоен за свою шкуру по одной причине: влияние Нейронной Матрицы на организм — это теперь флагманский козырь Милитеха против «Душегуба» Арасаки. Ты — живое доказательство того, что их технологию можно не только сломать, но и обратить против них. Пока Арасака существует, ты им нужен. Как символ.
Он вздохнул.
— Не знаю, успокоил тебя или нет. Но за те два года, что ты был в коме, к твоей палате очередь из профессоров стояла. На тебе не одну диссертацию защитили. Ты — чертовски дорогой актив. Поэтому да, всем выше крыши нужно, чтобы ты жил. И более-менее счастлив. Потому что несчастный актив — это нестабильный актив. А нестабильность здесь не любят.
В его словах только холодный расчёт. И это было честно.
— Если хочешь, — продолжил он, — могу попробовать тебя привлечь. Не к полевой работе, ясно дело. А к подготовке личного состава. Ты видел дерьмо с той стороны, о которой наши инструктора только в теориях читают. Можешь учить других не наступать на те же грабли. Всё лучше, чем в номере киснуть, ведь так?
«Учить других». Не стрелять, не взламывать, не драться. Учить. Передавать то, что знаю. Это было не то, о чем я мечтал. Но это было дело. Зазор, щель в этой идеальной, стерильной стене моей «тихой жизни».
Я ничего не сказал, просто кивнул. Мы повернули назад, к зловещему свету моего жилого комплекса.
Но что-то внутри сдвинулось. Да, я был активом. Да, я был в клетке. Но в этой клетке был человек, который смотрел на меня не как на образец, а как на человека, с которым прошёл через огонь и воду. Который не врал. И который предложил не таблетку от тоски, а работу. Пусть и такую.
Когда мы подошли к двери, Рид задержался.
— Куртку можешь не сдавать в химчистку, — бросил он. — Пусть пахнет улицей. Напоминать будет.
Когда Рид уже развернулся чтобы уйти, я спросил
