Хватит, – Ту Доу говорил нарочито громко, обходя вокруг свое жилище. Но нигде никого не было. Он в растерянности постоял перед дверью, пригнулся и вошел внутрь, зажег лучину, осмотрел топчан сына, заглянул в отгороженный угол, где обычно находилась коза, и вновь подошел к двери, прислушиваясь к тишине за ней. Он не мог понять, что происходит. «Странно все это. Я уже и не помню, когда я спал так долго и крепко. Да и сын всегда приходил задолго до заката», – крепко повязывая на голову черную ленту, размышлял он. Вскоре он уже шел в сторону маленькой речушки, что протекала в небольшом отдалении. Звездное небо висело низко над головой, тусклым дымчатым светом освещая землю, словно тонкой пеленой покрывая всю округу. Дойдя до воды, он остановился и громко позвал сына, всматриваясь в пологие берега. Нигде никого не было, и только легкое журчание небольшого ручья тихо нарушало царящую ночную тишину. «Да где же он? Только бы не к валу пошел. Только бы не к нему. Говорил же ему, чтобы никогда не смел туда подходить. Сколько раз говорил ему», – суетливо перейдя ручей, направляясь на север, теперь уже с нарастающим в душе страхом, думал Ту Доу, ускоряя шаг, временами переходя на бег. К полуночи, пройдя половину пути, тяжело дыша, он ненадолго присел на валун, утирая пот с лица и оглядываясь по сторонам. Ближе к рассвету, когда горизонт едва засветлел вдали тонкой полоской, он увидел перед собой высокий земляной вал. До него оставалось пройти всего пару сотен шагов, но вконец обессиленный Ту Доу остановился и опустился на траву, не сводя глаз с возвышающейся черной насыпи, уходящей дугой в южную сторону. Немного отдышавшись, он вновь поднялся и побежал к ней. Вскоре, сильно запыхавшись, он уже стоял перед глубоким, но не очень широким сухим рвом, за которым круто вверх уходила насыпь. Переведя дыхание, осторожно цепляясь за ветки кустов, он стал спускаться вниз. Здесь было гораздо темнее и холоднее. Вглядываясь то под ноги, то на вершину вала, он почти было перешел ров, как вдруг у подножья насыпи споткнулся обо что-то и упал, успев выставить перед собой руки. Быстро поднявшись, он тут же наступил на что-то мягкое, мгновенно ощутив через тонкую подошву старых сапог легкое скольжение. Затаив дыхание, он замер, всматриваясь под ноги. Его сердце заколотилось еще сильнее. Присев, он стал ощупывать руками то, что лежало перед ним. Это было небольшое, покрытое шерстью животное. С облегчением выдохнув, он переступил через него, но снова споткнулся и вновь упал. Что-то еще лежало перед ним. «Да сколько их тут?» – поднимаясь, зло подумал он и протянул к нему руку. Едва коснувшись пальцами того, что находилось перед ним, он резко отдернул руку. Это не было животным. Перед ним лежал человек. Ту Доу медленно присел, не решаясь дотронуться до него еще раз. Его сердце почему-то сильно защемило, затрудняя дыхание. «Нет!» – он мотнул головой, отгоняя внезапно возникшую страшную мысль, но в душе словно ледяным шипом с какой-то невероятной быстротой, будто укусила змея, пронеслось: «Да».
– Не-е-ет! – сквозь стиснутые зубы прохрипел Ту Доу и стал решительно ощупывать тело.
* * *
Небосвод заметно посветлел, теперь уже отчетливо предвещая новый день. Вся округа постепенно и очень плавно стала наполняться всевозможными звуками. Земля пробуждалась от ночи.
Ту Доу, едва держась на ногах, шел обратно. Он нес на руках тело своего десятилетнего сына И Ми. Из груди мальчика торчал окровавленный обломок стрелы. Тушка козы осталась лежать во рву. Ту Доу отвязал веревочку, которой животное было привязано к запястью мальчика. Из бока козы также торчал окровавленный обломок стрелы. Ту Доу понял, что обе стрелы сломались при падении сына и козы вниз, с вершины насыпи.
* * *
Чуть больше года назад Ту Доу схоронил жену, а всего семь дней назад он навсегда расстался и с сыном, и теперь в возрасте тридцати лет остался один, без любимой семьи, без самых дорогих и родных ему людей. Всю первую ночь после погребения сына он горько проплакал, сидя то у его могилы, то у могилы жены, сжимая в руке старый нож. Всякий раз, когда ему становилось невмоготу от воспоминаний о них, от понимания того, что их уже никогда не будет рядом с ним, и он, отчаявшись, решал покончить с жизнью и подносил нож к шее, перед его глазами появлялось лицо жены, а в ушах слышался ее голос. Она запрещала ему делать это и просила его жить и перетерпеть боль от утрат. В эти мгновения он рыдал еще сильнее, яростно бился головой о землю и умолял ее разрешить ему присоединиться к ней с сыном, но она была непреклонна.
– Я не могу без вас! Я не хочу жить без вас! Я не могу больше терпеть! Ты понимаешь это? – стоя на коленях, заливаясь слезами, задрав голову к ночному небу, осевшим голосом в очередной раз он обращался к облику жены. Ее лицо то отчетливо появлялось перед его взором, то вдруг превращалось в бледно-мутноватый круг, в котором он уже видел луну. Все это повторялось вновь и вновь до самого рассвета. Так и не решившись перерезать себе горло, ближе к заре, подавленный, изможденный и совершенно опустошенный, не помня, как он это сделал, он оказался в своей лачуге и тут же, обессиленно упав на лежак, лишился чувств. А когда пришел в себя, то понял, что почему-то не может вслух произнести ни одного слова. Остаток дня он просидел на лежаке, свесив босые ноги, бездумно уставившись в пол, а вечером опять побрел к могилам сына и жены, где пробыл до начала следующего дня. Но теперь он не плакал. Ни сил, ни слез у него уже не было.
* * *
Небольшая ли деревня состояла всего из пяти линей, общин, каждая из которых в свою очередь состояла всего из пяти семей. Ту Доу обитал на самой окраине деревни в соседстве со своими сородичами. Здесь все жители были связаны между собой разной степенью родства и по этой причине искренне сочувствовали ему, всякий раз с жалостью поглядывая в сторону его лачуги, помня, что без жены он остался из-за ее тяжелой болезни, и понимая, что сына потерял он по собственному недогляду. Все они, от мала до велика, знали о том, что нельзя было никому появляться в районе земляного вала и тем более забираться на насыпь, ведь там проходила одна из императорских дорог, ведущая от
