делаем, выжимаем. Я, блядь, устал от этого дерьма. Эта жизнь — одна сплошная борьба. С меня хватит!
Мамин плач становится сильнее, и она начинает умолять:
— Роберт, ты не мыслишь ясно. Отдай мне пистолет. Это не решение. Самоубийство — не выход. Подумай о своих детях. Им нужен их отец. Подумай обо мне. Я люблю тебя. Мы пройдем через это. У тебя просто тяжелая ночь. Отдай мне пистолет, и мы ляжем спать. Завтра все будет выглядеть лучше.
— Я люблю тебя, Стелла. Я хотел дать тебе весь мир, но так и не смог дать тебе то, к чему ты привыкла. Я хотел быть отцом, которого наши дети будут уважать и которым будут гордиться. Но жизнь только и делает, что имеет меня. Ничего из того, что я делаю, недостаточно хорошо. Мне не везет. Я больше не могу это выносить.
— Я знаю. — Мамин голос дрожит, пока она пытается успокоить папу. — Я знаю, что это тяжело. Позволь мне быть сильной хоть раз. Возьми немного времени для себя. Просто все выглядит так плохо, потому что у тебя депрессия. Позволь мне поддержать тебя хоть раз. Мы справимся.
— Нет, — шепчет папа. — Это лишь вопрос времени, когда ты заберешь детей и уйдешь. Ты больше не будешь меня любить. Я, блядь, неудачник. Я не могу потерять еще и тебя с детьми. Не могу. Не допущу!
— Роберт! — Пронзительный крик мамы обрывается, когда громкий выстрел заставляет меня вздрогнуть от страха. Все стихает, и я больше не слышу маминых рыданий. Я напрягаю слух, чтобы услышать хоть что-то.
Внезапно дверь их спальни резко распахивается, и когда я вижу выходящего папу, я забываю о громком звуке. Я открываю дверь своей комнаты шире и улыбаюсь папе, надеясь, что это поможет ему почувствовать себя лучше. Только когда он поднимает руку, я вижу пистолет в его руке. Когда он раньше играл с нами в полицейских и грабителей, он всегда улыбался, но это было давно.
— Почему ты плачешь, папа?
Он не отвечает мне, вместо этого раздается еще один громкий выстрел. Я слышу, как Саммер кричит, когда что-то врезается в меня. Я падаю обратно в комнату, пока острая боль разливается по груди. Я пытаюсь поднять руку, чтобы прижать ее к груди, но такое ощущение, будто меня приклеили к ковру.
— Папочка, — плачет Саммер, опускаясь на колени рядом со мной. Ее маленькое личико полно беспокойства за меня, а слезы скатываются из ее глаз. — Что с Маркусом?
Я хочу сказать ей, что со мной все в порядке, но даже губы не слушаются. Мои глаза начинают гореть, пока я смотрю на лицо Саммер. Раздается еще один громкий выстрел. На этот раз даже не вздрагиваю. Крошечное тело Саммер дергается, а потом она падает на меня.
— Так лучше, — шепчет папа, прежде чем последний выстрел разрывает ночь. Он падает где-то у моих ног, и пока холодная дрожь ползет по моему телу, я заставляю себя опустить глаза.
Глаза Саммер широко открыты, и она тоже не моргает. Может, она тоже застыла, как я.
Я не понимаю, что происходит, и чем дольше смотрю на Саммер, тем труднее становится отвести взгляд.
Саммер.
Я пытаюсь сказать ей встать, но все еще не могу выдавить ни слова.
Саммер.
Мои глаза начинают тяжелеть, и я борюсь, чтобы держать их открытыми.
Не понимаю, что происходит. Почему я не могу пошевелиться? Почему я чувствую такое онемение?
Саммер.
Вставай, Саммер. Ты должна встать.
***
Когда открываю глаза, рядом Джексон. Он плакал, и я облизываю пересохшие губы, чтобы спросить его почему.
— Маркус? — слышу голос миссис Уэст, но я не отрываю глаз от глаз Джексона.
— Джексон, выйди, пока я поговорю с Маркусом, — шепчет она, ее голос густой от слез.
Когда Джексон встает, волна паники накрывает меня. Из моего горла вырывается сдавленный звук, и Джексон берет мою руку в обе свои.
— Позволь мне остаться, мам. Я ему нужен, — говорит Джексон миссис Уэст.
Я не отвожу глаз от его, пока его мама берет мою другую руку в свою холодную. В груди острая боль, и она намного сильнее, чем когда сломал руку в прошлом году. Я не понимаю, почему мне так больно.
— Где я? — спрашиваю я, когда до меня доходит, что я не в своей спальне.
— В тебя стреляли, Маркус. Они вытащили пулю, и врачи говорят, что скоро ты сможешь поехать домой с нами.
Почему я поеду домой с ними?
Миссис Уэст начинает рыдать рядом со мной, и чувствую, как ее слезы капают на мою холодную руку.
— Мне так жаль, — шепчет она сломлено. — Я не могу поверить, что Роберт это сделал. — Я слышу шок в ее голосе, но не понимаю, о чем она говорит.
Кто? Кто что сделал?
— Твоя мама и Саммер не выжили, Маркус. Мне так жаль. — Она начинает плакать еще сильнее, пока ей не становится трудно дышать.
— Это ужасно, — плачет она. Она отпускает мою руку, и я слышу, как она выбегает из комнаты.
Когда мы остаемся одни, слова звучат как сухой хрип.
— Я не понимаю.
Джексон молча плачет, наклоняясь надо мной.
— Твой папа застрелил вас всех. Он стрелял в тебя, Маркус.
Мои глаза начинают гореть, а дыхание учащается.
— Он стрелял в меня? — хрипло шепчу я.
— Твоя мама и Саммер мертвы, — хрипит он. Я никогда не видел, чтобы Джексон выглядел таким грустным, и это только добавляет к удушающей тяжести слов, которые он только что сказал.
Мертвы?
Джексон обнимает меня, пока это слово погружается в меня, как раскаленный уголь в желудок. От этого грудь болит еще сильнее, но я не хочу, чтобы он отпускал.
— Почему? — шепчу я сломлено. Знаю, что папа в последнее время часто злился, но не понимаю, почему он причинил боль нам всем.
— Не знаю. Я слышал, как моя мама говорила, что он, должно быть, сломался из-за того, что потерял работу.
