так же легко как отец, он еще не умел, но иначе нечего и думать, чтоб остаться незамеченным. Он встал расслабленно, руки свободно повисли вдоль тела как плети. Чуть-чуть подвигал коленками, растрясая живот, удерживая внимание на середине тела, почувствовал, как в нижней части живота начало растекаться тепло. Васька был готов к обороту, и ему оставалось только сказать заговорку. Он прошептал: «душа моя в темнице тужит, а серый волк ей верно служит».
Васькой овладел дух волка. В ушах будто лопнула невидимая пленка, и мир наполнился неисчислимым количеством звуков, каждый из которых Васька теперь отчетливо различал. Видение стало резким, без полусвета и полутеней. Предрассветная темень ему больше не мешала. В нос ударили запахи такого многообразия и силы, что у Васьки на короткое время перехватило дыхание.
Васька конечно же не превратился в волка телесно, но стал воспринимать как волк и чувствовать как волк, а следовательно… и думать как волк. Он постоял немного, осваиваясь. Оборотня нужно обязательно обуздать, потому что в этом состоянии есть худая сторона: человеческие устремления в нем кажутся чрезмерно переусложненными и ненужными. Хочется просто радоваться самой жизни, не тратя сил на обдумывание того, что ждет тебя впереди и без оглядки на последствия.
Оправившись от перехода, Васька двинул по отцовому следу волчьим ходом. Хотя волчий ход требовал от него полного сосредоточения, со стороны казалось, что он просто прогуливается немного развязной походкой задиристого парня, готового в любое мгновение толи пуститься в пляс, толи ввязаться в драку…
Когда Васька прокрался к хороводной поляне, небо начало светлеть. Он благоразумно решил близко к сходу не подбираться, и спрятался с подветренной стороны за кустами разросшегося пахучего бурьяна, чтоб даже волчье чутье тех, кто находится сейчас на поляне, не могло его обнаружить.
Деревенские мужики уже образовали обрядовый круг. Впрочем, людьми они сейчас были только для поверхностного взгляда. Сам же Васька видел перед собой стаю сверхразумных волков в людских телах.
В середину круга выступил самый старший и сильный, – вожак, дядька Прохор. Какое-то время тот молча похаживал в пространстве живого круга, толи собираясь с мыслями, толи давая возможность собраться с мыслями остальным. В этих его похаживаниях, движениях, казалось бы, простых, читалась особая сила и внутренняя собранность, совершенно заворожившая Ваську. Он настолько погрузился в наблюдение за движениями вожака, что когда тот заговорил, вздрогнул от неожиданности.
– Мы собрались в оборотень-день, последний день года, как того требует обычай, – голос оборотка звучал приглушенно, будто со дна колодца, – Урский бог подарил нам хороший год. Урожай собран, скот отелился. И, слава богу, все живы. Сегодня вы изберете нового вожака, который поведет вас по кругу нового года и свое вождение начнет, возглавив отряд на Белрогу к чухам на нифрильный мен… давай что ли ты, Ефим. После меня ты самым старым будешь…
Дядька Прохор сделал приглашающий жест и в середину круга вышел сильный матерый волк, в котором Васька узнал отца.
– Благодарю за честь говорить первым… по мне, так другого вожака и не надо…
Одобрительный гул прокатил по кругу, но обряд должен быть исполнен до конца. Следом один за другим по старшинству выходили все остальные старики, то есть те, кому исполнилось тридцать лет, и все подтверждали, что хотят переизбрать Прохора. Когда стало понятно, что голосования не потребуется, дядька Прохор вышел из круга и прошел в другую часть поляны к костровищу, где у него все было заготовлено для костра.
В его пальцах блеснула зеленым светом нифрильная копеечка, дядька шепнул наговорное слово, и копейка стала набирать свечение, а накопив его сколько нужно, выстрелила искрой на тонкий лоскуток березовой коры. Береста тут же вспыхнула. Большой костер занялся быстро и сильно, высветив дядьку Прохора во весь рост, и Васька вдруг обнаружил, что тот перешел с оборотка на лицо. Теперь он был уже не вожаком стаи, а человеком и атманом, а значит, дать присягу и подчиниться ему должны не волки, а люди.
Васькин отец первым вышел из круга, подошел к костру и кувыркнулся через пламя. Когда он поднялся на ноги, Васька увидел, что отец теперь тоже уже не волк, а человек. Он спокойно подошел к дядьке Прохору и встал от него по левую руку. А затем и все остальные волки прыгали через костер, оборачиваясь людьми, и плечом к плечу вставали в один ряд за своим атманом, тем самым, присягая ему на службу.
Последним в темном кругу остался только один волк, не пожелавший присоединяться к остальным. Васька узнал в нем Макарку, совсем молодого парня, старше самого Васьки на полгода от силы. Но тот родился весной, и потому пришел на мужское посвящение. Макарка впервые участвовал в сходе, было видно, что робеет, но в глазах его читалась решимость. Дядька Прохор, поняв, что Макарка не собирается прыгать через костер, подошел к нему сам.
– Волк может отказаться давать присягу, – сказал вожак веско, – Но в течение трех дней он должен покинуть общину…
Дядька Прохор разглядывал в упор юного волка, пытаясь уяснить для себя, осознает ли тот последствия своего решения.
– …волк, отказавшийся давать присягу, может так же поведать своим товарищам о причинах, побудивших его… – говоря, Прохор покачивал головой, как это делают, когда хотят втолковать неразумному.
– Да я вот девушке на днях предложение делал… а она того… ну и вот… – начал путано объяснять Макарка, но толком объяснить не смог и сник.
Прохор явно недоумевал, стоял, терпеливо ожидая дальнейших пояснений.
– …от нашей деревни должны ведь пойти ополченцы в полянское войско. Ну так я и пойду.
Макарка уставился себе под ноги, по всему видно, посчитав, что дал теперь исчерпывающее объяснение.
– Ты в уме?.. Из-за девки?.. Под копья и стрелы?..
– Я твердо решил, – упрямо пробурчал Макарка и в подтверждение своей решимости громко шмыгнул носом, – Все равно полянцы заберут сколько надо. Не одного так другого. Пусть уж тогда меня.
Ваське стало так жаль Макарку, что чуть было не заскулил. Да и сам Макарка, держался, видать, из последних сил.
– Ладно, иди, – отпустил его Прохор, – И помни, у тебя есть три дня, чтобы передумать.
Макарка кинулся с поляны со всех ног, едва не наступив на Ваську, но был так расстроен, что Васьки конечно же не заметил.
С тяжелым вздохом дядька Прохор вернулся к ожидавшему его сходу.
– Рано я похвалился удачным годом. Если не голод и холод, так война
