кого-нибудь да заберет.
Весь строй стоял в полной тишине. Радость обновления оказалась придавленной горечью потери. Но как бы ни было тяжело, а жизнь останавливаться не должна, да и не может. И вот откуда-то из строя донесся голос, который стали подхватывать и другие:
А наш атман знает, кого-н выбирает
Крикнет рота стройсь, да и забыли про меня…
Жить вольным волком трудно, но жить человеком нисколько не легче. Мужики пели военную песню, но выпевал при этом каждый свою судьбу, потому что знал, и без всякой войны следующего года может не пережить. Васька понял, что сход закончился и рванул обратно к телеге.
Вернувшись к упряжке, он улегся и завернулся в старую овчину, чтоб отец не почуял, что он отлучался. Васька слышал, как подошел отец, а потом ощутил, как телега тронулась и поехала. Какое-то время он лежал под овчиной и притворялся спящим, а потом и в самом деле уснул.
Ему снова стал сниться сон, но не такой яркий и удивительный как до этого, а наоборот, тусклый, тоскливый и привычный. Прилипчивый сон про зимний березовый лес, который снился Ваське очень часто. В этом сне он сидел у едва горящего на сырых ветках костра с кружкой в руке и пил из кружки очень горькую воду, и от каждого глотка из этой кружки перехватывало дыхание.
В другой руке он между пальцами держал странную бумазейку, свернутую в трубочку. Кончик бумазейки тлел, а Васька время от времени подносил бумазейку ко рту, и тянул в себя ее горький дым. Основная неприятность этого назойливого сна была в том, что ничего другого в нем не происходило. Костер прогорал, Васька прихлебывал дрянь и тянул дым, веки тяжелели, в ушах нарастал шум, держать голову прямо становилось все труднее.
Вид костра начинал плыть перед глазами, а удерживать внимание на происходящем становилось невмоготу, и тогда Васька засыпал прямо внутри этого странного сна. Просыпался он уже всегда в яви. Ваське очень-очень хотелось проснуться не на яву, а именно в том же самом сне и досмотреть его, потому что он откуда-то с уверенностью знал, что этот сон обязательно должен иметь продолжение. Но пока, это ему никак не удавалось…
Глава 2. На дальнем покосе
Ефим стоял на хороводной поляне в общем строю. Песня была допета, но люди не спешили расходиться, желая продлить это чувство единения с племенем. Внезапно он ощутил укол тревоги. Той самой тревоги за Ваську, которая заставила его разбудить сына задолго до рассвета и взять с собой, чтобы без промедления увезти как можно дальше из деревни.
Одного сына Ефим потерял. Старшего. Его забрали в армию полянцы. Ефим не знал ни как он погиб, ни где, в каких землях. Просто однажды ночью он проснулся от нехорошего предчувствия. Еще не думая и не представляя, что случилось, он поднялся с постели и подошел к обережной копейке. Неизвестно сколько времени он так простоял, вглядываясь в светящийся кружок, подвешенный на нитке, оплетавшей копейку особым плетением в девять ячеек. А потом увидел, как нифриловая копейка начала гаснуть. Она теряла свет до тех пор, пока не погасла полностью. А дальше Ефим стал считать, и когда досчитал до минуты, а копейка так обратно и не засветилась, он понял, что его сына в живых больше нет, и копейка дала ему об этом знак.
Он стоял тогда, неподвижно уставившись в угол избы, оглушенный одной единственной и совершенно неуместной мыслью. Почему копейка потухла, а угол все равно освещен привычным тускловатым светом, пока до него не дошло, что этот свет испускают его горящие волчьи глаза. Он просто не заметил, как перешел в оборотня. Это понимание отрезвило его, но Ефим тогда же решил, что второго сына уже не отдаст никому.
Уйдя в воспоминания, Ефим не заметил, как добежал до окраины деревни, где оставил воловью повозку. Увидев, что вол мирно стоит на прежнем месте, а Васька спит в телеге, завернувшись в старую овчину, он немного успокоился. Осознал, что опять невольно перевернулся на волка, и сам себя покорил: «что ж это я, так совсем можно в зверя превратиться», – он тут же на ходу начал оборачиваться на лицо, но в последнее мгновение уловил еще не оставившим его волчьим чутьем, как от Васьки пахнуло запахом сырой травы. Ефим тут же все понял: сын его ослушался и бегал смотреть на сход, а для этого, разумеется, оборачивался волком. Плохой знак. Один сегодня уже ушел со схода оборотнем, не пожелав оставаться человеком общины, и теперь его ждет полянская армия и война. Чтобы не поддаваться тревожным мыслям, Ефим, не медля, снял с плетня вожжи, не сказав Ваське ни слова, сел в телегу и тронул вола в дорогу.
Васька проснулся, когда они прибыли на дальний покос. Стоял погожий осенний день. Он выбрался из-под овчины и осмотрелся. Отец выпряг вола, отвел на небольшую полянку рядом с покосом, и теперь обходил ее по кругу, неся перед собой в вытянутой руке нифриловую копейку. Обойдя всю поляну кругом, отец вернулся точно в то место, откуда начал свой круговой обход. Копейка плеснула светом, давая знак, что круг замкнут. Васька знал, что теперь за пределы очерченного круга Банька сам не выйдет. А если в круг зайдет кто посторонний, отец через обережную копейку это почувствует.
Васька достал из телеги вилы. Свои, из обычного дерева, и отцовские, у которых штыри сделаны из прокопченной курени. Курень – это особое дерево, его древесина при длительной обработке сильным жаром в разы усыхает и чернеет как уголь, но становится таким крепким, что с такими вилами можно и на медведя идти, не обломаются.
Отец установил на телеге стоймя два шеста, чтобы навивать на них стог, а Васька привычными движениями стал подхватывать вилами разложенное на поле подсохшее сено и сметывать на телегу. Васька ушел в работу с головой. К труду он приучен, махать вилами обучен и уяснил с малолетства, что твою работу за тебя никто не сделает.
А потому, когда отец дал знак остановиться, что пришло время передохнуть, Васька не знал, сколько времени прошло, и не считал. Он думал, поедят на скорую руку, попьют из ручья и снова за дело, но отец протянул ему на нитке копеечку. Без слов Васька понял, отец хочет, чтобы он развел костер. Он быстро набрал тут же под деревьями мелкого сухого хвороста и уложил на черном пятне старого костровища. Держа
