болью после утренней рубки дров — молочная кислота жгла волокна, напоминая о грубой физической нагрузке. Но этот телесный дискомфорт был правильным, отрезвляющим. Он заземлял.
Хирург снял с плечиков белоснежный, накрахмаленный до хруста халат. Продевая руки в узкие рукава, он физически ощущал, как меняется его плотность в этом мире. Ал провел длинными, чувствительными пальцами по пуговицам, методично застегивая их снизу вверх. С каждой петлей внутренний лед покрывался теплым, бархатным глянцем.
Начался процесс осознанной, профессиональной мимикрии.
Лицевые мышцы, еще полчаса назад сведенные судорогой глухой экзистенциальной тоски во дворе, послушно расслабились. Змиенко сформировал на губах безупречную, обезоруживающую полуулыбку — не слишком широкую, чтобы не казаться легкомысленным, но достаточно теплую, чтобы вызывать мгновенное доверие. Фиалковые глаза, напоминавшие стеклянные объективы снайперского прицела, утратили свою мертвую резкость. Он добавил во взгляд мягкий, участливый свет.
Невидимый тумблер в голове щелкнул. Трикстер, блестящий столичный франт и любимец женщин, вышел на сцену.
Шаг стал пружинистым и легким. Ал толкнул дверь и вышел в длинный, залитый весенним солнцем коридор. В отделении уже царила утренняя суета: лязгали металлические лотки в руках торопливых санитарок, тихо скрипели колесики тяжелых каталок, приглушенно переговаривались дежурные медсестры.
Внезапно в этот стерильный монохромный мир агрессивно и бесцеремонно ворвался одуряюще уютный запах. Пахло печеными яблоками, жженым сахаром и корицей.
Путь столичному светилу преградила Алевтина. Молодой педиатр сияла теплой, почти домашней улыбкой, а в руках бережно держала небольшой бумажный сверток, от которого поднимался легкий пар. На фоне бледно-голубых больничных стен девушка в светлом халатике казалась воплощением самой жизни.
— Альфонсо Исаевич, попались! — Алевтина Николаевна радостно всплеснула руками, преграждая ему путь. Ямочки на ее щеках стали еще глубже. — Нина Васильевна жаловалась, что вы опять ночуете за историями болезни и пропускаете завтраки.
Москвич плавно остановился, галантно склонив голову. Внутренний клиницист мгновенно и безошибочно оценил реакции ее организма: расширенные зрачки, легкое учащение дыхания, стремительное расширение капилляров на щеках, выдававшее себя густым румянцем. Она реагировала на него выбросом эндорфинов. Маска работала безупречно.
— Ради ваших кулинарных шедевров, Аля, я готов пропустить не только завтрак, но и ужин, — бархатным голосом с легкой хрипотцой произнес Змиенко.
Длинные пальцы хирурга мягко обхватили горячий сверток, задержавшись на ее запястье на долю секунды дольше, чем следовало. Ал почувствовал, как под тонкой кожей пульсирует кровь — часто и взволнованно.
— Признавайтесь, — его фиалковые глаза лукаво прищурились, излучая идеальное сочетание дружелюбного мужского обаяния, — вы специально поджидали меня у ординаторской, чтобы окончательно меня разбаловать?
— Слишком вы худой, Альфонсо Исаевич, — вздохнула сердобольная девушка, пропустив откровенный флирт мимо ушей, но покраснев еще сильнее. Ее взгляд скользнул по заострившимся аристократическим скулам врача. — Смотреть больно, одни глаза остались. Ешьте, пока не остыло. И чтобы чай был крепкий!
Змий благодарно кивнул, посылая ей вслед свою самую теплую улыбку, и проводил взглядом удаляющуюся по коридору девичью фигурку. Тепло искренней человеческой заботы, исходящее от свертка, попыталось пробиться сквозь его внутренний панцирь, но идеальный механизм безжалостно, на одних рефлексах, подавил этот соматический импульс. Никаких привязанностей. Симпатия окружающих — лишь удобный инструмент для выживания в социуме, социальная смазка, предотвращающая трение.
Как только спина Алевтины скрылась за поворотом, теплая улыбка сползла с лица блондина так же стремительно, как осыпается штукатурка с разрушенной стены. Губы сжались в тонкую линию, а глаза вновь заледенели.
— Пользуетесь служебным положением и женской добротой, Змиенко?
Хриплый, надтреснутый голос раздался почти над самым ухом.
Ал плавно, без малейшего вздрагивания повернул голову. У распахнутой форточки в нише коридора стоял Николай Иванович. Главврач, тучный и сутулый, тяжело опирался локтем о подоконник. В его узловатых пальцах тлела крепкая папироса «Казбек», щедро снабжая воздух едким сизым дымом.
Старый управленец давно и пристально наблюдал за своим лучшим специалистом. Николай Иванович видел то, чего в упор не замечали влюбленные медсестры и восторженные интерны. Он видел этот мгновенный, пугающий переход от сияющего балагура к абсолютно пустому, неживому изваянию.
— Исключительно в медицинских целях, Николай Иванович, — легко, без малейшей заминки парировал Ал. Обаятельная маска мгновенно вернулась на место, словно по щелчку выключателя. Врач небрежно опустил сверток с выпечкой в глубокий карман халата. — Глюкоза жизненно необходима для поддержания ясности ума перед сложным хирургическим вмешательством. Как там наш вчерашний пациент с травмой грудной клетки?
Главврач затянулся, не сводя с подчиненного тяжелого, пронзительного взгляда из-под нависших седых бровей.
— Стабилен. Исключительно благодаря вашим молитвам и золотым рукам, — сухо отозвался руководитель, с силой сминая окурок в жестяной банке из-под кофе. — Слова у вас правильные, Альфонсо Исаевич. И улыбаетесь вы красиво. Только вот глаза у вас…
Старик сделал паузу, грузно оттолкнулся от подоконника и подошел вплотную к москвичу.
— Как два куска фиалкового льда, — закончил мысль Николай Иванович, понизив голос, чтобы его не услышали проходящие мимо санитарки. — У вас мертвые глаза, доктор. Словно вы не людей режете, а часовые механизмы чините.
Внутри Змиенко туго, предупреждающе сжалась стальная пружина. Аналитический аппарат мгновенно просчитал уровень угрозы. Старик был слишком умен и видел слишком глубоко. Но вступать в конфронтацию было нерационально.
— Издержки профессии, Николай Иванович, — бархатисто, с легким оттенком профессиональной усталости отозвался Ал, спокойно выдерживая тяжелый взгляд начальника. — Если пропускать чужую боль через сердце, можно сгореть дотла еще до тридцати. Вы ведь сами это прекрасно знаете. Я предпочитаю сохранять холодный рассудок. Это надежнее.
Главврач тяжело вздохнул, потирая переносицу. Спорить с этой безупречной логикой было бессмысленно, даже если интуиция кричала о другом.
— Идите пейте свой чай, Альфонсо Исаевич, — проворчал старик, отворачиваясь. — Через полчаса у нас плановая резекция. Игорь Олегович уже наркозную аппаратуру проверяет, ждет только вас. Слышно даже отсюда, как Кац анекдоты травит.
Врач утвердительно кивнул и уверенно толкнул выкрашенную белой краской дверь ординаторской. Инцидент был исчерпан, легенда устояла. А впереди его ждала сложная, многочасовая работа скальпелем — единственное место на всей планете, где ледяная пустота внутри отступала перед звоном хирургической стали.
Дверь ординаторской с мягким шелестом закрылась за его спиной, окончательно отсекая внешнюю суету. Короткий кивок Кацу, дежурный обмен ничего не значащими фразами, и вот уже Змиенко стоит перед глубокой фаянсовой раковиной в предоперационной.
Ритуал мытья рук всегда действовал на него как спусковой крючок, переводящий сознание в боевой режим. Жесткая щетина хирургической щетки немилосердно драла кожу предплечий, доводя ее до красного каления. Густая мыльная пена хлопьями сползала по напряженным мышцам, смывая в
