эксперимент? Когда этот день настанет, когда Змию станет тошнотворно скучно перебирать чужие аппендиксы, он сам, по собственной воле, вернется в Москву. Придет в Комитет не из мести, а потому, что только Крид сможет дать ему материал, достойный его гения.
У бессмертного было в запасе сколько угодно времени, чтобы дождаться возвращения своего лучшего пса. И до тех пор пусть мальчик поиграет в спасителя.
Глава 2
В просторной перевязочной стоял густой, почти осязаемый дух советской хирургии: едкая смесь хлорамина, спирта и тяжелого, дегтярного запаха мази Вишневского. Холодное мартовское солнце било сквозь высокие окна, выхватывая сверкающую никелированную сталь стерилизаторов и белую эмаль шкафов.
На застеленной медицинской клеенкой кушетке, тяжело дыша и вцепившись побелевшими пальцами в железный край, лежал путевой обходчик. Грубая, пропитанная мазутом штанина была задрана, обнажая глубокую рваную рану на голени, края которой уже начали приобретать багрово-синюшный оттенок воспаления.
У столика с инструментами суетился интерн Петя Рыжиков. Под белым колпаком на лбу юноши выступила крупная испарина. Лопоухий паренек лязгал корнцангом о край почкообразного лотка, пытаясь ухватить стерильную салфетку, но руки предательски дрожали.
Альфонсо стоял у окна, скрестив руки на груди. Безупречно выглаженный халат сидел на нем как броня. Фиалковые глаза хирурга оставались пугающе холодными, сканирующими. Блондин намеренно не вмешивался, позволяя молодому специалисту дойти до точки кипения. В медицине, как и в выживании, жалость была худшим, смертельным советчиком.
— Петр, — голос доктора прозвучал негромко, но Рыжиков вздрогнул так, что едва не уронил инструмент на кафельный пол. — Если вы продолжите вибрировать с такой частотой, мы сможем использовать вас вместо аппарата УВЧ.
Пациент на кушетке нервно хмыкнул, но тут же со свистом втянул воздух сквозь зубы от спазма боли.
— Альфонсо Исаевич, я… тут края раны сильно инфицированы, — забормотал интерн, отчаянно краснея, на лбу пульсировала жилка. — Обильный гнойный экссудат. Я боюсь задеть здоровые ткани при глубокой санации. Больно же ему…
Змий плавно, текучим кошачьим шагом оттолкнулся от подоконника. Отстранил парня легким, но непререкаемым движением плеча. Врач не стал повышать голос. Москвич просто переключился в свой привычный, машинный режим, где не существовало эмпатии — только анатомические атласы, алгоритмы и холодный расчет.
— Страх — отличная реакция для живого человека, студент, — бархатисто произнес Ал, забирая из влажных трясущихся рук корнцанг. Движения его длинных пальцев мгновенно обрели пугающую, ювелирную точность. — Но хирург у стола перестает быть человеком. Он становится инструментом. Вы же не боитесь сделать больно доске, когда забиваете гвоздь?
Быстрым, неуловимым глазу движением доктор подцепил край присохшей повязки, одним махом вскрывая воспаленный очаг. Обходчик хрипло охнул, но даже не успел дернуться — свободная рука блондина уже намертво, словно стальными тисками, зафиксировала икроножную мышцу больного, перекрывая болевой рефлекс мышечным блоком.
— Смотрите на рану, Петр. И запоминайте мышечной памятью, повторять не буду, — голос наставника зазвучал ровно, как метроном. — Некротизированные ткани иссекаем уверенно. Жалеть гной — значит убивать пациента. Будете миндальничать — подарите ему сепсис и ампутацию.
Скальпель мелькнул в воздухе короткой серебряной вспышкой. Ал работал быстро, жестко, абсолютно безжалостно вычищая источник инфекции, филигранно обходя при этом пульсирующие в глубине здоровые сосуды. Ни единого лишнего движения. Мертвые ткани летели в лоток. Это было мастерство, доведенное до нечеловеческого, автоматического совершенства ликвидатора, привыкшего устранять гниль.
Интерн завороженно следил за руками столичного светила, забыв, как дышать. Рыжиков впитывал каждый разворот кисти, понимая, что в мединституте такому не учили. Там преподавали теорию гуманизма, а здесь, перед ним, стояла сама смерть, которая из чистого прагматизма решила поработать на стороне жизни.
— Салфетку. Перекись. Тугую бинтовую повязку, — скомандовал Змиенко, с металлическим лязгом отбрасывая использованный скальпель.
Пациент судорожно выдохнул, напряжение в его грузном теле мгновенно спало. Острая боль отступила, оставив лишь горячее, терпимое жжение чистой раны.
Врач с влажным звуком стянул окровавленные перчатки и повернулся к бледному практиканту. На бледное лицо блондина уже вернулась привычная, теплая маска балагура. Фиалковые глаза снова лучились показным, безопасным дружелюбием.
— Заканчивайте, коллега. И зазубрите главное правило: пока вы в этом халате, ваши эмоции надежно заперты в шкафчике вместе с уличным пальто. Пациенту нужны ваши знания, а не ваши душевные терзания.
Ал развернулся и вышел в светлый коридор, чеканя шаг. Урок был окончен. Внутри царила идеальная, абсолютная пустота, ради поддержания которой он был готов вычищать чужую плоть сутками напролет.
В больничной столовой густо пахло наваристыми кислыми щами, свежим ржаным хлебом и сладким компотом из сухофруктов. Звон алюминиевых ложек о толстые фаянсовые тарелки сливался с гулом десятков голосов в уютную, по-домашнему теплую симфонию советского общепита. Широкие лучи били сквозь окна, высвечивая танцующие пылинки над горшками с красной геранью.
За угловым столиком царило неподдельное оживление. Игорь Олегович Кац, активно жестикулируя надкусанным куском черного хлеба, выдавал очередную порцию свежего одесского юмора.
— … и вот больной просыпается, а доктор ему говорит: «Товарищ, проснитесь, вы же забыли принять снотворное!» — анестезиолог довольно, раскатисто рассмеялся, откидываясь на спинку расшатанного венского стула так, что тот жалобно скрипнул.
Алевтина Николаевна, сидевшая напротив, прыснула в кулачок, едва не поперхнувшись горячим чаем. Девушка смахнула выступившую от смеха слезинку и перевела сияющий взгляд на Альфонсо. Столичный гость дежурно, но крайне обаятельно улыбался шутке коллеги, задумчиво ковыряя алюминиевой вилкой остывшую, серую котлету.
Педиатр нахмурилась. Мягкие черты ее лица приобрели обеспокоенное, почти материнское выражение.
— Альфонсо Исаевич, вы опять ничего не едите, — с искренним укором произнесла девушка, придвигая к врачу свою нетронутую порцию румяной творожной запеканки. — Посмотрите на себя! Скулы заострились так, что об них порезаться можно. Вы же на одних сигаретах и крепком кофе держитесь. Взрослый, крупный мужчина, а клюете как птичка.
Змиенко плавно отложил вилку на край тарелки и перевел на собеседницу сияющий фиалковый взгляд. Внутри ничто не дрогнуло. Пища казалась ему пресным картоном, жеванной бумагой, но социальная маска сидела монолитно, блокируя любые отголоски хандры. Блондин включил режим галантного кавалера на полную мощность.
— Алевтина, рядом с вами я питаюсь исключительно духовной пищей, — бархатисто произнес хирург, изящным движением длинных пальцев отодвигая тарелку с запеканкой обратно к ней. — Ваша забота насыщает лучше любого высококалорийного обеда. К тому же, сытый врач теряет бдительность, кровь отливает от мозга к желудку. А у нас с Игорем Олеговичем через час сложная ампутация. Мне нужна абсолютная резкость мышления.
— Красиво стелет, зараза московская, — одобрительно хмыкнул Кац, допивая компот.
