слив не только невидимую грязь, но и последние остатки человеческих эмоций. Вода обжигала, но Ал лишь методично, сантиметр за сантиметром, очищал свой главный рабочий инструмент.
Стряхнув тяжелые капли, он поднял руки на уровень груди и толкнул бедром распашную дверь.
Операционная встретила его стерильным, режущим глаза светом бестеневых ламп. Здесь, под гудящими плафонами, пространство искривлялось, подчиняясь иным законам физики. Воздух казался густым, почти осязаемым от въедливого запаха эфира, йодоформа и того специфического, теплого железистого аромата, который источает вскрытая человеческая плоть.
— Спите, товарищ, спите, — привычно ворковал над изголовьем стола Игорь Олегович Кац. Кудрявый анестезиолог ловко подкручивал блестящие вентили на громоздком советском аппарате, и в такт его движениям в стеклянных колбах мерно булькала жидкость. — Мы вам сейчас такой цветной сон организуем, куда там кинотеатру «Победа». Полетите в Гагры, путевка «всё включено». Давление сто двадцать на восемьдесят, пульс ровный. Клиент готов к курортным процедурам, Альфонсо Исаевич.
Змиенко молча замер у стола, ожидая, пока санитарка туго затянет тесемки хрустящего стерильного халата на спине. Лицо хирурга под плотной марлевой маской окончательно окаменело. В этом изолированном, кафельном государстве блондин всегда сбрасывал личину столичного трикстера. Ему не нужно было никому нравиться. Он становился Богом из машины.
— Скальпель, — негромко, но так, что звук резонировал от стен, бросил доктор, протягивая обтянутую тонкой резиной ладонь.
Холодная, идеально сбалансированная сталь легла в пальцы секунда в секунду. Нина Васильевна Смирнова, старшая операционная сестра, читала невидимые сигналы хирурга с пугающей, почти телепатической точностью. Грозная, статная женщина уже держала наготове следующий инструмент, одновременно сверля тяжелым взглядом операционное поле и контролируя каждое движение интерна Пети Рыжикова. Лопоухий паренек, поставленный на крючки-ретракторы, потел, заливался краской и изо всех сил старался не дышать в сторону светила.
— Зажим. Еще один, — короткие, хлесткие команды падали в звенящую тишину, как удары плети.
Змиенко работал с феноменальной, пугающей скоростью. Движения длинных, сильных пальцев были лишены малейшей суеты, выверены до долей миллиметра. Никаких сомнений. Никакого тремора. Лезвие легко, с едва слышным влажным хрустом раздвинуло ткани. Кровь мгновенно выступила на краях разреза рубиновыми бисеринами, контрастируя с бледной кожей и зелеными хирургическими простынями.
Фокус зрения москвича сузился до размеров кровоточащей раны. Вся вселенная сжалась до этого пульсирующего квадрата плоти. Эта механическая, кровавая работа парадоксальным образом дарила ему абсолютный, наркотический покой.
Здесь, в эпицентре вскрытого чужого тела, не существовало ни Двадцать восьмого отдела, ни бессмертного куратора с его садистскими экспериментами, ни собственных фатальных ошибок, стерших в пыль любовь Леры. Только плоть, сталь и чистая математика выживания.
— Петька, не спи, крючки держи ровнее! — строго одернула практиканта Нина Васильевна, молниеносно промокая выступившую кровь марлевым тампоном. — Альфонсо Исаевичу обзор закрываешь. Ткани порвешь!
— Нормально он держит, Нина Васильевна, не запугивайте молодежь, — хмыкнул со своего места Кац, не отрывая взгляда от дергающейся стрелки манометра. — А то у парня сейчас систолическое будет выше, чем у нашего курортника. Вы бы, Петр, на руки доктора смотрели. Такое искусство не в каждом столичном НИИ покажут.
Блондин пропустил болтовню коллег мимо ушей. Его внутренний локатор уловил сбой в ритме операции.
— Кровотечение из брыжейки, — ледяным, констатирующим тоном произнес хирург, мгновенно меняя угол наклона кисти. — Отсос. Коагулятор, быстро.
Проблема была локализована и устранена за три секунды, прежде чем Кац успел напрячься, а Петя — запаниковать. Запахло паленой плотью, тонкий дымок спиралью поднялся к лампам. Анестезиолог только восхищенно покачал кудрявой головой, глядя на стабилизировавшиеся показатели.
— Шьем, — наконец произнес Змий, плавно выпрямляя затекшую, гудящую от напряжения поясницу. Круглые часы на кафельной стене показывали, что сложнейшая резекция заняла на сорок две минуты меньше отведенного норматива. — Кетгут. Иглу.
— Ювелирная работа, Альфонсо Исаевич, — одобрительно проворчала старшая сестра, забирая в лоток использованные, скользкие от крови инструменты. В ее суровом тоне сквозило глубочайшее, неподдельное профессиональное уважение.
Хирург стянул края раны, накладывая последний, безупречно ровный, геометрически идеальный шов. С влажным щелчком он стянул с рук окровавленные перчатки, обнажая побелевшие от талька пальцы.
Коротко кивнув бригаде, врач молча вышел в предоперационную. Очередная битва с законами физиологии была выиграна. Но стоило ему покинуть стерильный периметр и стянуть с лица влажную марлевую маску, как в груди, прямо под ребрами, снова начала стремительно разрастаться глухая, ледяная пустота. Внутренний вакуум требовал новой порции работы, чтобы заглушить звенящую тишину в голове.
Задний двор Псковской областной больницы утопал в мартовской распутице. Рыхлый, потемневший от городской копоти снег оседал под тяжестью весеннего тепла, обнажая уродливые островки сырой земли и прошлогодней, сгнившей травы. С проржавевших жестяных крыш монотонно, с раздражающей ритмичностью капала вода, разбивая серые лужи на сотни мелких осколков.
Альфонсо стоял на деревянном, подгнившем крыльце черного хода. Воротник наброшенного на плечи пальто был поднят, защищая от промозглого сырого ветра. В длинных пальцах тлела сигарета. Доктор глубоко, до спазма в легких затянулся едким табаком. Сизый дым смешивался с влажным воздухом. После многочасового мышечного и нервного напряжения в операционной никотин приятно бил по синапсам, чуть приглушая тяжелую пульсацию в висках.
Он смотрел на низкие, свинцовые тучи, методично и безжалостно трамбуя любые обрывки эмоций на самое дно сознания. Только работа. Только рассечение и сшивание тканей. Остальное не имеет значения.
Тяжелая, обитая потрескавшимся дерматином дверь за спиной протяжно скрипнула. На крыльцо неспешно, шаркая подошвами, вышел Леопольд Сергеевич Левант.
Патологоанатом зябко поежился, кутаясь в накинутую поверх белоснежного халата старую, растянутую вязаную кофту мышиного цвета. В узловатых руках старичок бережно, как драгоценность, держал граненый стакан в массивном мельхиоровом подстаканнике. Над крутым, почти черным кипятком поднимался ароматный пар свежезаваренного чая. Вокруг Леванта, словно невидимая аура, привычно витал тонкий, сладковато-тошнотворный шлейф формалина и старой книжной пыли.
— Дымите, Альфонсо Исаевич? — скрипучим, но на удивление бодрым, цепким голосом поинтересовался Леопольд Сергеевич. Сухопарый старичок поправил на переносице массивную роговую оправу очков и с наслаждением сделал крошечный, шумный глоток. — А Алевтина Николаевна там в ординаторской извелась вся. Переживает, что столичный хирург пирожки холодными есть будет. Желудок испортит.
— Остывшая выпечка — ничтожно малая плата за удачно проведенную резекцию, Леопольд Сергеевич, — Змий привычно, на мышечных рефлексах растянул губы в обаятельной, чуть усталой полуулыбке. Он стряхнул пепел в ржавую консервную банку из-под леденцов, приспособленную под пепельницу. — Как ваши подопечные сегодня? Не жалуются на весеннюю сырость?
— Мои пациенты, слава богу, народ рассудительный и дисциплинированный, — хмыкнул патологоанатом, прищурив умные, выцветшие до цвета
