колючей проволокой долга, вины и той самой запретной, растоптанной мной же возможности, о которой теперь можно было лишь на мгновение помыслить в тишине опустевшего кабинета.
Я подошёл к бару, налил в тяжёлый бокал виски, не разбавляя. Золотистая жидкость обожгла горло раскалённым огнём, но внутренний мороз, сидевший в костях, не отступил ни на йоту. Василина спросила, есть ли у меня сердце. Оно есть. Оно замуровано в самой глубокой и надёжной клетке, какую я только смог для него выстроить. Потому что если ему удастся вырваться на свободу — оно смешает с землёй все мои расчёты, спалит дотла все мосты и, чего доброго, добьёт нас обоих окончательно. «Пусть свадьба будет грандиозной», — завещал Багир. Так оно и будет. Самой грандиозной, самой ослепительной, самой циничной иллюзией из всех, что можно купить за деньги. Наш первый и главный спектакль для стаи голодных псов, вынюхивающих слабину. И мой личный ад, зашитый в белоснежные кружева и дежурные улыбки для прессы и окружающих. Допив виски до дна, я приказываю себе дышать ровно. Собрать по осколкам ту хладнокровную маску, что сегодня дала опасную трещину. Уже завтра начнётся подготовка. Начнётся настоящая война. А на войне нет места ни сантиментам, ни раскаянию, ни жалости к себе. Но когда я гашу свет в кабинете и выхожу в пустой, поглощённый мраком коридор, последней мыслью, прежде чем вновь облечься в непробиваемую шкуру Акима Сатарова, становится вовсе не мысль о сделках, врагах или предстоящей шумихе. Это простая, почти физически невыносимая мысль. Я снова увидел её настоящую. И одного лишь вопроса в её голосе оказалось достаточно, чтобы вся моя броня обратилась в пыль.
ГЛАВА 2
Семьдесят два часа тишины с её стороны. Ни звонка, ни письма, никакого знака.
Стандартная тактика, но на этот раз обернувшаяся против меня — выждать, заставить нервничать противоположную сторону. Именно так я всегда действовал с оппонентами.
Но я чувствовал, что наступила та самая пауза перед прыжком, когда противник собирает силы, оценивает обстановку и выбирает точку для удара.
Я не нервничал. Я знал, что Василина согласится на сделку. И потому ждал.
А она не подвела.
Первым сигналом стал звонок от моего юриста, Ростислава. Его обычно невозмутимый голос звучал так, будто ему только что сообщили о падении фондового рынка.
— Аким Артурович, ко мне записалась на приём Русанова Василина Багировна. На завтра, десять утра. Формально — для консультации по вопросам наследования.
— И?
— Она прислала заранее список вопросов. Аким… они не про наследство. Они про структуру холдинга «Сатаров-Консолидейт», про механизмы принятия решений в совете директоров, про долю миноритариев и процедуру их выкупа. Это вопросы стратегического инвестора или враждебного поглотителя. Не наследницы.
Уголок моего рта дрогнул. Не улыбка. Скорее, гримаса одобрения. Наконец-то.
— Прими её. Отвечай на всё, что не нарушает конфиденциальность. И составь для меня меморандум: на что она не спросила, но должна была. Мне интересен круг её интересов.
— Понимаю. И… как себя вести?
— Как с будущим председателем совета директоров. Она им и станет.
Я положил трубку. Игрушка, которую я бросил ей в виде обещаний, была поднята. И она немедленно превратила её в оружие.
Василина не металась в истерике. Она пошла к моему юристу, чтобы изучать мою империю. Чтобы понять, во что именно ввязывается и где могут быть её собственные рычаги.
Вторым ударом стал звонок от управляющего её отцовским особым активом — небольшого, но кристально чистого венчурного фонда «Русанов Кэпитал», которым Багир баловался, как хобби. Управляющий, старый ворчун и гений финансов Марк Ставрицкий, был, казалось, в ярости.
— Сатаров, что вы там наговорили этой девочке?!
— Добрый день, Марк. Что случилось?
— Случилось! Юная леди явилась сюда с двумя аудиторами! Не вашими, не нашими — какими-то левыми ребятами из международной сети! Устроила полноценный due diligence! Сидит третий день, копается в каждом контракте за последние пять лет, требует пояснений по каждой инвестиции! Она что, не доверяет мне? Багир доверял!
«Юная леди». Он ещё до конца не осознавал, с кем имеет дело.
— Марк, успокойтесь. Она имеет на это полное право. Это её фонд теперь. Отвечайте на все вопросы. И… передайте ей от меня: если найдёт хоть одну нестыковку, я уволю виновного лично. Даже если это вы.
В трубке повисло молчание, а потом раздался протяжный, понимающий выдох.
— А-а-а… Так вот какая игра. Понял. Будет сделано. Хотя, чёрт возьми, она уже нашла пару «нестыковок». Мелких, однако… цепкий взгляд у неё. Прямо как у Багира в молодости.
Третий сигнал пришёл не как звонок, а как тихое, но заметное изменение в информационном поле. Моя служба безопасности доложила: активность вокруг Василины резко возросла. Но не со стороны конкурентов. Со стороны нее самой.
Через старые связи отца она начала собирать досье. Не на врагов. На меня. На моих ключевых партнёров. На Адель.
Она проводила разведку, демаскируя и себя, и свои намерения. Это уже никак не смахивало на пассивную жертву.
И сегодня, ровно через семьдесят два часа, она прислала ответ.
Курьер доставил толстый конверт из плотной, дорогой бумаги. Внутри лежал договор.
Проект брачного контракта. Составленный не моими юристами, а, судя по всему, той самой международной фирмой, аудиторов которой она наняла для фонда.
Закончив совещание, я сел в кресло и в предвкушении приступил к чтению. По абзацам. Смакуя каждое предложение.
Уже первые строки произвели неизгладимое впечатление и заставили меня вскинуть брови.
Шедевр цинизма и стратегической мысли… Она принимала все мои условия: год, публичный брак, покровительство. Но оборачивала их в броню своих прав, что у меня невольно перехватило дыхание.
Пункт 3.1. Стороны сохраняют свои добрачные фамилии. Брачный союз не влечёт за собой изменения гражданского статуса фамилий в каких-либо документах, за исключением случаев, прямо предусмотренных законодательством и не подлежащих изменению по соглашению сторон.
Тем самым будущая супруга отрезала символическую возможность поглощения. Русанова оставалась Русановой. Это не просто союз, а альянс равноправных династий.
Пункт 4.2. С момента
