получения всех активов. — В его ровном тоне я уловила подтекст, будто он говорил о подключении нового вагона к исправно идущему поезду. Это спокойное «временное подключение» обожгло меня изнутри ледяным пламенем, и мурашки поползли по позвоночнику. Наконец он повернул голову в нашу сторону. Его глаза, синие и глубокие, нашли мои. — Василина Багировна. Прошу.
Это была не просьба. А дан сигнал к началу действий. Я вытянулась во весь рост, как и все мои нервные окончания.
Звуки каблуков по полированному полу звучали холостыми выстрелами в замкнутом пространстве, почти оглушающим грохотом.
Я почувствовала на себе испепеляющий взгляд Акима, от которого хотелось скукожиться, но потом, словно сжалившись, он направил его через зал — на Эдуарда Викторовича, который, не поднимая головы, продолжал делать таинственные пометки.
Я подошла к столу и сделала несколько шагов в сторону Сатарова, встав не просто рядом с ним, а почти за его креслом, положив ладонь на высокую спинку.
Моя грудная клетка сжалась от нехватки кислорода — я не дышала и не чувствовала ног — пол уплывал. А руки не слушались — будто они теперь из пластилина.
Я бросила взгляд на папино кольцо на моем пальце, оно тускло блеснуло, вобрав в себя синеву искусственного света. И, вспомнив, для чего мы собрались, успокоилась.
Всё правильно, именно такой должна быть демонстрация моего статуса. Железная и незыблемая константа.
— Господа, — мой голос прозвучал на удивление твердо и резал тишину без колебаний. — Я здесь не как гость с временным пропуском. И не как помеха в отлаженных процессах. Я — новый актив в вашем портфеле и новый фактор в вашем уравнении. Меня интересует логика, которая заставляет многомиллионную империю работать. И я намерена убедиться, что ни одна из шестеренок не начнет стопориться при объединении холдингов.
В зале повисла тишина, натянутая, как струна. Первым ее оборвал Кротов, старый металлург.
— «Фактор в уравнении» — красивая метафора, Василина Багировна. Но уравнения решаются цифрами. А цифры, если не секрет, вы уже различаете? Кроме, разумеется, итоговой суммы, ярко горящей на вашем горизонте.
Прямой выстрел. Проверка на профнепригодность. Между лопатками легла испарина, но мое лицо осталось маской вежливого, деловитого внимания.
— Цифры, Владислав Геннадьевич, — парировала я, не отводя взгляда, — я видела в отчете по проекту «Северный Угол». Там, где себестоимость выплавки за последний квартал совершила «необъяснимый» скачок на восемнадцать процентов, а объем реализации, странным образом, сократился на пять. При том, что рыночные цены на сырье и энергоносители оставались в полном штиле. Прибыли в этих цифрах, согласитесь, маловато. Скорее — кричащий диссонанс. Или руководство к действию для службы внутренней безопасности.
Лицо Кротова приобрело цвет пепла. Конечно, он не ожидал, что я, набравшись смелости, нырнула в оперативную схему его цехов и швырнула конкретикой.
И что-то внутри меня, какая-то часть, болезненно сжалась. Я только что использовала чужое горе, провал сына, как дубину. Разве этого хотел отец? Но ведь папа меня предупреждал о мастодонтах бизнеса и об использовании информации как оружия.
Аким, сидевший передо мной, оставался недвижим, но я краем зрения уловила, как его большой палец медленно провел по граненой ручке кресла.
— Детали операционной деятельности… — попытался увести разговор Кротов, но интонация уменьшилась в разы.
— Именно из таких деталей, Владислав Геннадьевич, и рождаются серьезные проблемы, — резко, без прежней мягкости, перебила я. — Как, например, занятная деталь в контракте с «Восточной сталью», где пункт о форс-мажоре был сформулирован с таким казуистическим изяществом, что позволил партнеру сорвать поставки, не проронив ни рубля штрафов. Любопытная юридическая вязь, достойная отдельного разбирательства с привлечением… внешних аудиторов.
Я не была уверена на все сто. Но по тому, как дрогнула его нижняя челюсть, а пальцы сжали край стола, поняла — стрела не просто нашла щель, а вошла глубоко. Он отвел глаза к мерцающему экрану, уже не пытаясь парировать. Его молчание оказалось красноречивее любого ответа.
Прежде чем кто-то успел перевести дух, я перевела взгляд на Ланского, чей нервный тик теперь отбивал настоящую барабанную дробь.
— Андрей Петрович. Ваш отдел перспективных разработок поглотил пять стартапов за последний год. Сколько живых идей из них работают в ваших продуктах, а не лежат на патентном кладбище, купленные лишь для блокировки конкурентов?
Ланской замер, его солярный загар теперь выглядел восковым.
— Интеграция — процесс тонкий, требует времени…
— Время, которое уже конвертировано в два года нулевых показателей по проекту «Кристалл» при бюджете, испарившемся как легкое облачко, — безжалостно добила я. — Это стратегия «замораживания» инноваций? Или финансовая несостоятельность, замаскированная под RD? Мне, как будущему руководителю, нужны четкие ответы. И бизнес-план, а не поэма о «тонких процессах».
И вновь воцарилась звенящая тишина, я слышала, как донесся собственный бешеный пульс в висках, и сердце работало отбойником.
В эту гнетущую паузу я непроизвольно бросила взгляд в дальний конец стола, где у стены, почти в тени, сидел Эдуард Викторович. Он не смотрел на меня.
Его взгляд по-прежнему был опущен на планшет, пальцы продолжали делать пометки. Но сама эта картина — его полная поглощенность своей задачей, его невозмутимость посреди всеобщего напряженного молчания — стала для меня якорем.
Знание, что в этой комнате есть человек, который здесь только потому, что я его привела, и который работает для меня, давало мне непоколебимую уверенность, пока моя ладонь впивалась в мягкую кожу кресла Акима.
Я стояла не одна. Пусть он сидел в двадцати шагах, но он был моей позицией.
Я не чувствовала себя здесь хозяйкой. Скорее вирусом, сейсмическим толчком, нарушившим предсказуемый ход их правления.
Вернул меня из мыслей бархатистый голос слева от Кротова, владельцем которого являлся Георгий Полозов, один из «старых русанцев», теперь отвечавший за сырьевые концессии в структуре «Сатаров-Консолидейт» — человек с лицом добродушного бухгалтера и душой ледяного карьериста.
— Нельзя не отметить, Василина Багировна, — сказал он, сложив короткие пальцы на столе, — вашу… скажем так, наследованную решительность. Багир Багратович тоже не терпел неясностей в отчетах. Жаль, что его здоровье не позволило довести до конца многие начинания. Однако…
Укол был тоньше иглы и приправлен ложным сочувствием. Он проверял мои нервы, выдержку, упомянув о самом больном.
