— Вы абсолютно правы, Георгий Семёнович, — не дала договорить, едва сдерживая обжигающий гнев от воспоминания об отце и от демонстрации неприятия моей персоны. — Отец не терпел неясностей. Особенно в тех контрактах, где бонусы менеджмента росли обратно пропорционально объёмам добычи на участках, которые он лично вам когда-то доверил. Он считал подобные «неясности» признаком либо глупости, либо нечистоплотности. А вы, как я помню из его разговоров и записей, всегда славились острым умом. Значит, будем разбираться в причинах вместе. Детально. Со всеми вытекающими для виновных.
Широкое лицо Полозова оставалось каменным, но его веки дрогнули, совершив едва заметное, быстрое движение. Он промолчал, лишь кивнув, будто соглашаясь с формальностью.
Аким медленно поднял руку. Почти незаметный жест, но он перерезал воздух, как нож. Все внимание мгновенно коллапсировало к нему.
— Углубление в операционные детали не является целью сегодняшнего собрания, — произнес он сухо. — Цель — констатация. Василина Русанова — бенефициар и стратегический партнер. Ее доступ к информации санкционирован мной. Ее вопросы обретают вес. Ваша задача — давать на них ответы. Исчерпывающие. И по существу. Всё, — нейтрально закрыл тему.
Отодвинув кресло, он поднялся во весь рост. Вместе с ним, как по невидимой нити, поднялись все остальные. Дарий встал последним, с той же небрежной легкостью, с какой и сел, его взгляд на мгновение задержался на мне — оценивающий, с новой долей любопытства. Я снова опустила глаза, сделав вид, что проверяю что-то на своем планшете.
— Совещание окончено, — заключил Аким.
Совет директоров начал расходиться, тихо переговариваясь. Две группы — «сатаровцы» и «русановцы» — все еще были различимы, как два разных химических элемента, еще не вступивших в окончательную реакцию.
Я поймала взгляд одного из них — старого главного инженера «Русанов Логистик», Семена Игнатьевича. Он не кивнул. Он лишь прикрыл глаза на долю секунды, медленно, как человек, принимающий неизбежное.
Мимолётный жест был понятнее любой речи: «Мы с тобой. Не подведи». Груз ответственности осел на плечах титановой тяжестью.
Я увидела, как Калибровский встал, готовый следовать за мной. Но, сделав шаг к выходу, я увидела, что к нам направляется один из ассистентов Акима — молодой человек с абсолютно пустым лицом.
— Василина Багировна, — окликнул он бесстрастно, почти не шевеля губами. — Аким Артурович просит вас в его кабинет. Прямо сейчас, — добавил с нажимом.
Он не смотрел на Эдуарда Викторовича, но смысл был очевиден: приглашение распространялось только на меня.
Я кивнула, ощутив внезапный спазм в желудке. Это был неизбежный разговор. Разговор о границах, об уроках, о его правилах. И о моём новом спутнике.
— Эдуард Викторович, подождите меня в машине, — обратилась я к нему, бросив короткий взгляд. — Я скоро.
Тот молча кивнул, без вопросов, и двинулся к выходу.
Я же, выпрямив спину, старалась не смотреть в сторону, где неспешно покидал зал Дарий. Он как раз проходил мимо Эдуарда Викторовича, и я уловила обрывок его низкого, будто бы невзначай брошенного в пространство комментария: «Бодрячком, Сухарь...».
Слова были обращены, казалось, в пустоту. Но Калибровский, уже стоявший в дверях, замер на микросекунду.
Дарий шагнул в коридор, не обернувшись. Следом за ним Эдуард Викторович.
А у меня под ребрами ожил холод. Между ними существовала история, и явно не простая. История, которая связывала их сильнее, чем казалось на первый взгляд.
С этими хаотичными мыслями я направилась к лифтам, ведущим в самое сердце империи Акима Сатарова.
ГЛАВА 7
Ассистент провел меня в кабинет Акима не через общий коридор, а по скрытой галерее, окна которой выходили на другую часть города.
На этот раз я оказалась совсем в другом кабинете, контрастно отличавшемся от прежнего помещения.
Я словно попала в хрустальный шар на вершине мира. Стены от пола до потолка — сплошное, идеально прозрачное стекло, открывающее панораму всего города, лежащего у ног.
Солнце, отражаясь в стеклянных небоскребах, заливало пространство мощным, почти физическим потоком света, и первые секунды не удавалось разглядеть детали.
Пол выложен огромными плитами светлого, теплого мрамора с золотистыми прожилками. Вместо потолка — легкий, парящий кессон из матового стекла, из которого мягко и равномерно лился дневной свет. Воздух наполнен теплом и едва уловимым ароматом свежей хвои.
В центре стоял низкий стол, также из матового стекла, только черного, с единственным креслом по одну сторону и двумя по другую; по центру стола стояла шахматная доска. В углу на низком постаменте из того же мрамора покоился древний, покрытый патиной римский шлем.
Здесь мыслили. И выносили приговоры.
Аким стоял у стены, спиной ко мне, изучая голографическую проекцию — трехмерную схему глобальных логистических маршрутов, мерцающих в воздухе тонкими синими линиями. Он не обернулся, когда я вошла. Дверь за моей спиной бесшумно закрылась, отсекая путь назад.
Тишина здесь совсем иная.
Не звенящая, как в зале заседаний, а густая, вязкая, наполненная невысказанностью. И в этой тишине его присутствие ощущалось кожей — как статическое поле перед грозой. Я стояла на пороге, и между нами протянулась невидимая струна, натянутая до предела.
— Закрой глаза, — сказал он тихо, его голос в акустике звучал объемно и приглушенно, касаясь чего-то внутри меня низкой, вибрирующей частотой. Я не двинулась с места, сопротивляясь и его приказу, и магнетизму, который Аким излучал. — Закрой глаза, Василина, — повторил он, все так же не глядя на меня, но будто чувствуя мое неповиновение. — И представь стальной мост. Огромный, висящий над пропастью. Его устои — это те люди, что сидели за тем столом. Каждый со своими трещинами, ржавчиной, своим пределом нагрузки. Твоя задача — не раскачивать конструкцию, потому что ты стоишь на том же мосту. Твоя задача — понять, куда и с каким грузом по этому мосту можно двигаться дальше. Чтобы он не рухнул под тобой. Или чтобы ты не рухнула вместе с ним. А мне потом пришлось бы выбирать — спасать мост или тебя.
— Разве выбор не очевиден?! — я выгнула бровь в удивлении.
— Я не договорил, — припечатал ледяными децибелами в голосе, наконец повернувшись. Его лицо лишено эмоций, в принципе, все как обычно,
