моих новых апартаментов. На кровати, на креслах, даже на торшере громоздились платья — черные, алые, цвета шампанского.
Огромное зеркало в позолоченной раме множило этот беспорядок, создавая бесконечный, ускользающий лабиринт. Я стояла в самом его центре, кутаясь в короткий халат, и чувствовала себя не наследницей, а живой мишенью, которую наряжают перед показательным расстрелом.
— Нет, это форменное кощунство, Василина, — разрезал тишину голос сзади — легкий, любимый до боли. — Эти произведения портновского гения, эти дизайнерские лимитированные коллекции, на которые ведется охота… разбросаны, как дешевое тряпье на уличной распродаже. У любого кутюрье от подобного зрелища случился бы эстетический инфаркт, — ирония сочилась с ее слов медовой патокой.
В дверном проеме, прислонившись к косяку, замерла Марианна. Моя старшая сестра. Моя Мари. Та, что примчалась по первому зову в сообщении, едва успев сойти с трапа самолета.
Узкие джинсы с высокой посадкой безупречно облегали бедра, белоснежная шелковая блуза была заправлена с небрежностью, что придавало еще больше шика, мягкие лоферы, собранный в свободный, но безукоризненный хвост каскад волос цвета спелой пшеницы — она являла собой олицетворение совершенства и элегантности.
— Что только паника и отчаяние с людьми не творят, — выдохнула я, медленно оборачиваясь к гостье.
— Если дашь священную клятву больше не зверствовать над наследием мировой моды, то твоя сестра возьмется исправить эту катастрофу, — парировала она, и в голосе прозвучала та самая, знакомая нежность.
— Клянусь. Слово бойскаута. Только, ради всего святого, не оставляй меня один на один с этим… тканевым апокалипсисом, — я буквально взмолилась.
— Так уж и быть, спасу утопающую в роскоши, — она артистично, с преувеличенной драмой закатила глаза, и этот жест был таким родным, что в груди что-то остро и сладко кольнуло.
— Привет, Мари. Я безумно рада, что ты здесь.
Тоска, ноющая во мне все эти дни, прорвалась наружу горячей волной. Я сделала шаг, потом еще один, и мы сплелись в объятии, плотном, как когда-то в детстве во время грозы. В ее знакомом цветочно-древесном аромате утонул весь ужас одиночества.
— Здравствуй, родная, — ее голос прозвучал прямо у уха, живой и успокаивающий.
— Как долетела?
— Ну, как сказать… закрытый чартерный рейс, салон «люкс» в нашем полном распоряжении, шампанское, икра. Не полет, а сказка, — она отстранилась, держа меня за плечи, и ее глаза, чистые и распахнутые, внимательно разглядывали мое лицо.
— А где Демид? Вы же вместе приземлились.
— Он поехал прямиком домой. Восстанавливать силы после недельного марафона в Диснейленде, — Марианна едва заметно, но красноречиво выгнула бровь, мол, отдых после отдыха — это новый уровень гедонизма. — Да и по маме соскучился.
— Ясно, понимаю, — сорвалось у меня с легкой ноткой разочарования. Мне дико хотелось увидеть братишку, вцепиться в него и обнимать, пока тело не насытится его теплом.
— Мама тоже по тебе тоскует, — мягко добавила она. — Каждый день.
— Что ж… Может, в следующий раз повезет больше, — я выжала что-то, отдаленно напоминающее улыбку. — И я все-таки увижусь с братиком.
— Двери их дома для тебя всегда открыты. Ты ведь знаешь это, — взгляд Мари, проникающий, полный немого вопроса и той бездонной любви, от которой хотелось либо рыдать, либо бежать. Я, проглотив подступивший к горлу колючий, обжигающий ком, отвела глаза в сторону.
— Мне кажется, мы отвлеклись от насущной, текстильной темы.
— И времени у нас в обрез, — Марианна, закусив пухлую нижнюю губу, пыталась спрятать зарождающуюся улыбку. Она выдохнула бесшумно, сбросив мимолетное напряжение.
— Ты чего такая довольная? — не удержалась я от вопроса.
— Ничего.
— Колись!
— Ты впервые за все эти долгие месяцы не оборвала меня, стоило заикнуться о маме. Это прогресс, Василь.
— Это ничего не значит.
— Ну конечно, ничего, — она фыркнула.
— Я тут по уши занята… этим инфернальным хламом.
— А я помогу его разгрести. Итак, приступим… — Ее взгляд скользнул по множеству материй.
Она с недоумением оценила платье с декольте, способным вызвать обморок, брезгливо поморщилась на розовое тортоподобное облако с миллиардами рюш. — Они прислали всё это? — в ее голосе прозвучали ноты нарастающей тревоги. — Это какой-то дурацкий прикол?
— А я тебе о чем? Команда стилистов от Акима, — кивнула я, разделяя ее негодование. — Сказали: «Необходимо сформировать соответствующий имидж наследницы».
— Какой, прости, имидж?! Они что, издеваются? — сестра с грациозной походкой хищницы прошлась вдоль разгрома, касаясь кончиками пальцев тканей, будто считывая с них информацию. Каждое ее движение было выверенным, ведь она попала в свою стихию. Марианна замерла у чехла из плотной черной ткани, висевшего в стороне. — А это что?
— Ничего особенного. Оно показалось мне слишком… мрачным. Пуританским.
— Дай-ка посмотреть, — теперь звучала профессиональная заинтересованность.
Она ловко расстегнула чехол на крохотные, жемчужные пуговицы, и платье выплыло наружу — тяжелое, матовое, абсолютно не отражающее свет.
Марианна развернула его перед зеркалом, и мы обе увидели в отражении силуэт — строгий, безупречный, с высоким воротником-стойкой и длинными, скрывающими кисти, готичными рукавами. Но затем взгляд скользнул вниз, к полу, где разворачивался бесконечно длинный шлейф, тянущийся от самих плеч. И только тогда становилось видно, что спина, от копчика до затылка, была полностью открыта — дерзко, холодно, вызовом.
— Боже правый, — тихо, на одном, замершем дыхании, выдохнула Марианна. — Оно… идеально. И этот шлейф… Это гениально.
Она провела ладонью по гладкой ткани, и та мягко, с глухим шелестом поддалась.
— Идеально для чего? Для моих же собственных похорон? — горько усмехнулась я, ощущая, как бархат манит и пугает одновременно.
— Это, сестренка, с какой стороны посмотреть, — ее голос снизился до шепота. Она ловко повернула платье к свету торшера, и на поверхности, словно проявившись на фотобумаге, возникла тончайшая вышивка серебристыми нитями. Скрытые, как потаенные мысли, узоры — ломаные геометрические линии, закрученные в бесконечность спирали. — Видишь? Как оно преображается при свете. Оно живое. Играет, дышит при каждом движении. Это платье, Василина, — фантастическая работа.
— Мари… — я, честно говоря, не улавливала ее восторга и не понимала величия замысла, и уже открывала рот, чтобы аккуратно высказать свои сомнения.
— Если ты наденешь это алое тряпье, — она мотнула головой в сторону кричаще-яркого платья, похожего на красное
