и в невероятно синих глазах — глубина, которая отталкивала и притягивала одновременно. Пространство сжалось, заискрило напряжением, подобным тому, что бывает перед взрывом. — А ты что сделала? Ты привела на совет постороннего человека и начала методично, с очевидным удовольствием, расшатывать опоры. Это не стратегия. Это — самоубийство.
Гнев, едкий и горячий, подкатил к горлу. Я заставила себя сделать шаг вперед, нарушая ту дистанцию, которую он установил.
— Калибровский не посторонний. Он — с сегодняшнего дня часть актива, который вы так хотите интегрировать. Человек, который знает бизнес лучше любого вашего аудитора. А то, что я сделала — лишь демонстрация того, что я не слепая наследница. Что я вижу их слабые места. Что я не пришла сюда с пустыми руками просить милостыню у вашего совета! Чтобы они знали: обманывать меня — себе дороже.
Сатаров одним движением руки отключил голограмму. Солнце, освещая его со спины, создавало сияющий ореол вокруг фигуры, но лицо оставалось в тени, нечитаемым.
— Калибровский, — произнес он это имя так, будто пробовал на вкус что-то горькое, и сделал шаг вперед. — Давай сразу расставим все точки над i, раз ты любишь прямолинейность. Через очень короткий срок, — он сделал паузу, давая словам обрести вес, — ты станешь моей женой. Твои действия — это уже не только твои действия. Это отражение на моем авторитете. Ты думаешь, визит Калибровского, о котором я не был поставлен в известность, — это верная тактика? Нет. Это публичный щелчок по носу для меня. Сообщение, что ты ведешь свою игру у меня за спиной. В нашем мире это называется «готовить почву для будущих конфликтов в бизнесе». Это бьет по репутации не только моей, но и твоей. И делает нас обоих уязвимыми.
— Я почему-то не сомневалась, что услышу подобную речь.
— Ты считаешь его преданным союзником только потому, что ты дала ему шанс? И отныне сможешь направить его зубы на того, кого укажешь сама. Удобно? Да. Предсказуемо? Для меня — более чем. Но ты вывела его в открытое поле.
— В том и разница между мной и ними. Я не собиралась прятать Эдуарда Викторовича. Впрочем, как и сама.
Мужчина приблизился и оказался угрожающе близко. Я чувствовала легкое движение воздуха от его одежды, улавливала едва различимый, горячий запах его кожи. Его слова падали не только на слух, они будто вдавливались в пространство вокруг меня, сжимаясь кольцом.
— Тем самым ты показала всем, что тебе нужна защита. Ты выставила свою слабость, прикрыв ее показной агрессией.
— Это не слабость! — вырвалось у меня в полном непонимании. — Это заявление. У меня есть свои люди. Свои ресурсы. Я не просто пешка в вашей игре, Аким Артурович. Я игрок. И Калибровский — одна из моих фигур на доске.
— Фигура, которую ты показала в самом начале партии, — холодно парировал он. — Играешь? Тогда учись. Ценность шпиона — в его невидимости. Теперь он у всех на виду. Его эффективность для тебя упала до нуля. Ты сожгла ресурс в первом же ходу, чтобы продемонстрировать браваду. Это роскошь, на которую у тебя пока нет права.
Еще один шаг. Его проницательный взгляд, казалось, сканировал каждую микроскопическую дрожь моего тела, каждый скрытый жест. Во рту пересохло.
Это походило на проверку на прочность в самом прямом смысле — могла ли я выдержать это давление, этот магнетический напор его личности, не сломавшись.
— Ну, хорошо, в твоих словах есть резон. И да, я об этом не подумала.
— Конечно, не думала! — низкий голос впервые повысился, отдаваясь эхом в стеклянных стенах. — Ты действовала, как обиженный ребенок, которому нужно что-то всем доказать. Кротов, Ланской, Полозов — это не абстрактные «враги». Это сложные, дорогие, отлаженные механизмы в машине, которая теперь и твоя тоже! Кротов — он строил империю в грязи и огне. Да, он подворовывает. Да, он покрывает своих. Но его заводы работают. — Аким говорил тихо, как будто кроме нас двоих никто не должен был слышать. — Ты думаешь, я не знаю про его махинации? Я знаю про каждую. Они — встроенная цена его эффективности. Для начала ты могла бы прийти ко мне.
— А он пришел бы к тебе? — бросила я, все еще пытаясь удержать позицию. — Или продолжал бы решать свои вопросы в обход, считая меня пустым местом? Я дала понять, что таковым не являюсь.
— Ты дала понять, что ты — угроза, — поправил он безжалостно. — Угроза его благополучию. Ты загнала зверя в угол. И теперь у тебя два варианта: добить его или жить в ожидании, когда он вырвется и перегрызет тебе глотку. Добить — значит потерять ключевое производство на полгода минимум, пока мы будем разгребать последствия и искать замену. И это в лучшем случае. В худшем — вся металлургическая ветка просядет. Ты готова к таким потерям? Ради чего? Ради удовлетворения собственного тщеславия?
Сатаров отвернулся и прошелся передо мной, разрывая болезненную близость, но не снижая давления. Он взял со стола тяжелую пешку и перекатил ее в ладони, не глядя, как будто ощупывая вес собственных мыслей. И поставил ее точно в центр доски, на пересечение линий. В нейтральную зону, где решалась партия.
— Ланской? Психопат с золотыми руками... Ты ударила по болевой точке... Теперь он будет тратить энергию не на работу, а на то, чтобы доказать тебе, что ты — дура. Ты заставила его играть против себя.
— Пусть попробует, — пробормотала я, но уже без прежней уверенности. Его логика, как ледяная вода, заливала мои доводы.
— Он не будет «пробовать». Он будет саботировать. Затягивать. Заливать твои инициативы тоннами технического жаргона. Он сделает так, чтобы любое твое решение в IT-секторе било по тебе же. И все законно, в рамках «сложных интеграционных процессов». Ты создала себе скрытого, технически подкованного врага в самой чувствительной сфере. Браво.
Аким снова остановился напротив, впиваясь в меня ледяным взглядом; в нем читалась не только хладнокровная ярость, а нечто вроде разочарования. Воздух между нами казался раскаленным от этого немого поединка, в котором я с каждым его словом теряла позиции.
— А Полозов?.. Твой ответ, Василина… — В его голосе прозвучало то самое разочарование, которое резало больнее прямого оскорбления. — Ты сама создала личную вендетту там, где могла быть только чистая
