Ксюша и обняла, прижала так сильно к себе, как только могла. — С днём рождения, родная, мамуль.
Дочь постаралась вручить мне большой букет пышных лиловых хризантем. Но в этот момент внучка не выдержала, подпрыгнула и дёрнула меня за край платья.
— Бабулечка красотулечка, с днём рождения. Я тебя люблю сильнее всех!
Слезы счастья закипели на глазах, я села на корточки и обняла свою малютку. Самый чудесный ребёнок. Моя Маргаритка…
Зять прошёл ко мне, склонился, поцеловал в щеку.
— С днём рождения, мам. — Произнёс он и, чтобы не отвлекать меня от внучки, сделал несколько шагов и двинулся в сторону террасы.
— Бабулечка красотулечка, я тебе подарок приготовила, — прошептала Рита мне на ухо.
Я кивнула и погладила ее по пушистым русым волосам.
— Он в машине, мама сказала будем дарить, когда будем поздравлять за столом.
— Хорошо, зайка моя, хорошо.
Я подняла внучку на руки и прижала к себе как можно сильнее.
Прошло чуть меньше шести месяцев с момента развода.
Никто лучше адвоката Павла Градова не мог оформить развод.
Муж был прав, да, поэтому оформлял он его сам.
Сеть чудесных пекарен Кренделёк осталась мне. Квартира осталась мне. Недвижимость. Земля, которую Павел сдавал в аренду какому-то предприятию.
Себе он оставил свой бизнес, часть какой-то недвижки.
В тот же вечер я собралась и уехала в старый загородный дом родителей.
Это сейчас он стоял внутри элитного посёлка из-за того, что землю не удалось выкупить.
А много лет назад отец его переделал из дачного садового домика в почти коттеджный и приехав спустя столько лет, открыв дверь я как только могла, громко заплакала.
Родители давно этим домом не пользовались, платили все взносы, приглашали на уборку участка и самого дома каждые несколько месяцев нанятых людей, потому что сами предпочитали быть исключительно в городе, потому что возраст.
Я позвонила и спросила, могу ли я переехать в это место.
Я не сбегала ни от кого, я просто не хотела находиться рядом с бывшим мужем.
И, лёжа на влажных простынях, которые я вытаскивала из старого трехстворчатого шкафа, я молилась, чтобы только меня отпустило, чтобы только мне стало полегче.
Но Павла это не устроило.
Буквально через неделю он заявился ко мне с каким-то мужиком, который ходил по сугробам, замерял все на участке и что-то писал в папочку.
— Таня, то как ты поступаешь, по меньшей мере глупо.
— Я не хочу ничего. Если ты каким-нибудь волшебным образом можешь вернуться назад в наши восемнадцать лет, когда мы поженились, и не делать мне предложение, сделай, сделай это. А твои подачки…
— Господи, Таня, очнись, твою мать, какие тут подачки, подачки это брошенные алименты в тридцать штук. А ты получаешь половину всего имущества.
Как меня трясло при этих словах, я не понимала, почему он оценивает в какую-то материальную долю всю мою боль, всю мою жизнь.
— Градов… У тебя там новая избранница, вот иди и рассказывай ей про то, сколько ты отдал жене. И как она из-за этого недовольна осталась.
Павел тогда уехал недовольный, взбешённый, и так, что разворотил половину дороги, выезжая своим внедорожником через сугробы, а спустя несколько дней появился тот самый мужик с папочкой.
— Татьяна Андреевна, мы строительная компания Фридом и Ко, и у нас заказ, мы этот дом должны переделать в хороший коттедж.
Я тогда бешено ворвалась в кабинет Павла и швырнула в него папкой с бумагами.
— Не надо лезть в мою жизнь. — Хрипло произнесла я, давясь болью. — Ты сам ушёл, сам подал на развод. Не надо сейчас каких-то строителей мне нанимать и все прочее.
— Молчать… — не поведя бровью, сказал Павел. — Я не собираюсь смотреть на то, как ты возишься в этом дачном домике, а потом свалишься с пневмонией, и упаси боже, если не с мышиной лихорадкой, поэтому уж как-нибудь договорись со своими оскорблёнными чувствами и прими рациональное решение: ремонту быть. Хочешь жить в этом богом забытом посёлке…
— Это коттеджный посёлок, — зачем-то произнесла я.
— Тем более хочешь жить в этом коттеджном посёлке, значит, дом должен выглядеть так как соседские, а не как клочок старой деревни посреди мегаполиса.
Мы ругались с ним на протяжении полутора месяцев, пока шел ремонт. Павел звонил и ставил меня в известность о том, как происходит там стройка рассказывал о том, что он заказал для этого дома, я не понимала, зачем, и задавала ему вопрос:
— Тебе заняться больше нечем?
— Если я сказал, что разводиться буду красиво, значит, я развожусь красиво. Павел Градов…
— Я знаю, — всхлипнула я в трубку, — я знаю, что Павел Градов слов на ветер не бросает.
Мне кажется, у него это было девизом компании, самая лучшая адвокатская контора, скандально известная контора. И это по факту из-за того, что просто много лет назад никому не нужный студент взял и смог, резко взобрался наверх и начал уже выбирать сам, с кем ему работать.
А в то время, пока, Паша учился, я старалась вытянуть семью, как могла. Он не мог толком устроиться на подработку, потому что большую часть времени проводил именно за учёбой. А я тогда поскольку училась на повара- кондитера могла подрабатывать после учёбы. Брала смены то на хлебозаводе, то в столовой. А потом ещё и забеременела. И когда забеременела, родила, чтобы как-то хоть выгребсти в нашей малосемейке, рано утром в четыре уходила на смену, оставляя дочку со спящим Павлом, потому что знала, что ему надо будет позже вставать на учёбу.
Он к тому времени все-таки вышел и подрабатывал в одной конторе, где толком то и не платили, а дел было немерено.
Выбрались, вытянули, а потом оказалось, что смысла не было в этом.
Но почему-то вспомнив об этом, я вдруг осознала, что Павел он не делал чего-то мне назло. Он поступал иначе.
— Я своей карьерой обязан тебе. — один раз когда мы с ним столкнулись в этом старом доме, произнёс Паша. Он приехал проверять стройку. Я просто приехала. — Я всем обязан тебе, ты была со мной рядом, пока я получил образование, пока я брал первые заказы. Ты одна прекрасно знаешь, как это было тяжело. И, поверь уж, в разводе я не буду тем чмырем, который зажал копейку женщине, которая была рядом, пока он становился на ноги, так что нравится, не нравится тебе здесь ремонт, терпи, моя красавица. Считай, это дивиденды за твой большой вклад в мою карьеру.
И лучше бы он вообще молчал, потому что его слова ударили больнее, чем
