мира. Постепенно самодовольные, ленивые и вырождающиеся мужчины ограничили свою деятельность войной и спортом, полагая их единственными достойными занятиями в жизни.
Затем, казалось, почти в одночасье – хотя на деле на это ушли столетия – война стала невозможной благодаря объединению наций Земли, а спорт был освоен и покорён неумолимо наступающими женщинами.
После этого остальная часть этой жалкой истории оказалась проста.
С бесполезными, декоративными самцами начали обходиться точно так же, как рабочие пчелы обходятся с трутнями. Потеряв господство над миром, мужчины обнаружили, что они беспомощны и теперь лишь путаются под ногами. Медленно, но неуклонно они истреблялись амбициозными самками.
Конечно, мужчины сопротивлялись. М-1 с трепетом вспоминал рассказы об этих последних сражениях. Это произошло во время великого голода, как раз перед тем, как химики открыли способ производить пищу из неорганической материи.
«И тогда внезапно, – как сказано в одной книге того периода, – несколько ведущих женщин с апокалиптической ясностью осознали: избыток мужчин не только стал бременем для общества и угрозой пропитанию детей, но и сокращение их численности до самого минимума, необходимого для целей оплодотворения, станет двойным благом. Это разрешит продовольственный кризис как в настоящий момент, так и, возможно, в будущем, и навсегда устранит опасность восстания мужчин или рабов.
Первой искрой этого нового пожара стала стычка между полами в распределительном пункте крупного магазина. Против мужчин ополчились не только в непосредственной близости от места происшествия, но и по всей округе. Законодательная власть, воспользовавшись ситуацией, поддержала народный гнев и приступила к систематическому истреблению самцов, пока, с помощью регулярных войск, не удалось обеспечить защиту и сохранение небольшого ядра для оплодотворения в следующем году».
Как ни странно, М-1 восхищался той четкостью и быстротой, с которой его род был стерт с лица земли. В самом деле, какая от них была польза?
Наконец, некий гений той славной эпохи открыл метод воспроизводства человеческой жизни с помощью химической формулы, и в мужчинах отпала всякая нужда. Лишь несколько музейных экспонатов были оставлены как предостережение миру о том ужасе, которого ему удалось избежать.
В последующие века произошли глубокие физиологические изменения. Женщины, более не нуждаясь в признаках половой принадлежности, сбросили их, как изношенный плащ, и стали бесполыми – высокими, угловатыми, узкобёдрыми, плоскогрудыми и лишёнными красоты.
Зато теперь мир был совершенен. М-1 сознавал это. Никакие дальнейшие перемены не требовались. Ему стало стыдно за свое предложение о новых открытиях. Всё уже познано! Жизнь обрела совершенство, стала полнокровной! Тысячелетнее царство порядка наступило, и он был в нем единственным диссонирующим фактором.
И всё же он испытывал неудовлетворённость, тревогу, возбуждение. Схватив теплую мантию – ибо долгие ночи, вызванные постепенным замедлением вращения Земли, были столь же ледяными, сколь знойными были дни, – он обернулся в нее и снова зашагал по коридору, направляясь к демонстрационной клетке. В нем шевелилось нечто, вступавшее в спор с окружающей средой, – он и сам не знал, что именно. Некое томление этого лета, которое он не мог прогнать. Мир был совершенен. И все же он чувствовал ноту страдания, от которой ему становилось дурно.
Он вспомнил угрюмые, одурманенные трудом лица тех, перед кем позировал раз в десять дней. В них не было той радости, что следовало ожидать в идеальном мире – той радости, которой, если верить расшифрованным им древним книгам о любви и поэзии, когда-то был полон этот мир. Что же было не так?
Его шаги, приглушённые толстым слоем пыли, звучали глухо, он шёл, спотыкаясь, пока наконец не оказался в стеклянной клетке, где провел весь день, и не замер, безнадежно глядя на звезды. Впервые его посетило чувство, что в мире не всё ладно; что жизнь каким-то постыдным образом запуталась.
Стряхнув с себя оцепенение, он устремил свой взгляд на город, мерцавший неподалеку – его огни вспыхивали, точно сигналы из сказочной страны; на дремлющие деревья, избавившиеся от всеобъемлющей вялости; на полумесяц, едва выглянувший из-за горизонта.
Внезапно он ощутил, что не один. Резко обернувшись, он будто бы различил тёмный силуэт, вырисовывающийся среди деревьев.
Затем сквозь непроницаемое стекло клетки донёсся голос: чистый, музыкальный; совсем не похожий на мёртвые интонации, к которым он привык, слушая своих смотрителей и редких любопытствующих посетительниц.
От изумления он даже не уловил смысла слов – если это вообще были слова: послание звучало скорее внутри его головы, чем улавливалось ушами. В одно мгновение он понял: стоящий снаружи пользуется телепатией – тем самым мифическим искусством, якобы утраченным почти на заре истории.
– Кто ты? – точно удар ножа, вопрос ворвался в его сознание сквозь звуконепроницаемое стекло.
Словно во сне, он почувствовал, как сегменты его мозга щёлкают, соединяясь в давно забытую цепь, чтобы ответить тем же способом:
– М‑1, Последний Мужчина.
Фигура приблизилась к клетке, и в тусклом лунном свете он уставился на нее в изумлении. Волосы – рыжие, как тлеющий костер; глаза – синие, как небеса; лицо – прекрасное, точно лики из тех грез, что порой терзали его.
Неосознанно, повинуясь привычке, он отпрянул.
– Атавистка! – выдохнул он. – Пережиток прошлого! Как ты смогла выбраться?
Она рассмеялась – и хотя он не слышал этого сказочного звука, он увидел запрокинутую голову, округлую шею, смеющиеся глаза.
– Смотрители такие глупые, – ответила она. – Свобода – это так просто. Почему бы тебе не присоединиться ко мне?
Он содрогнулся, точно услыхав кощунство.
– Не говори так, – запротестовал он. – Если смотрители услышат, тебя ждет смерть. Это грешно.
Она снова рассмеялась и на этот раз взмахнула молочно-белой рукой в сторону луны.
– Ничего не грешно, – пришло послание. – А их мёртвые умы слишком тупы, чтобы понять. Пойдём, потанцуем со мной в лунном свете.
На одно великолепное мгновение его охватило желание схватить стул и разбить свою стеклянную тюрьму, но привычки, вбитые за всю жизнь, оказались сильнее. Волна ужаса и отвращения захлестнула его.
– Уходи, демон! – выдохнул он. – Ты мятежница. Я предупрежу охрану.
Ничуть не испугавшись, она насмешливо сморщила нос, затем запахнула длинную черную накидку, лишь наполовину скрывавшую её высокую грудь и давно забытое женственное изящество движений, и прошептала:
– В другой раз… – и растворилась среди теней парка.
Испуганный, потрясённый и в то же время заворожённый, словно дьявольским наваждением, он ещё долго смотрел ей вслед, прежде чем бросился назад по спасительному коридору к своей комнате, будто за ним гнался призрак.
Долгие часы он просидел за столом, вглядываясь в тени, которые
