с которых открывался вид на безостановочно работающий тружениц.
– Упадок, – внезапно произнесла она. – Посмотри вокруг: он повсюду, несмотря на все их отчаянные усилия. Видишь? – Она указала на огромную мельницу: её сита были изорваны в клочья, а шестерни заржавели от векового бездействия. – Мир умирает. Скоро – быть может, через несколько тысяч лет, когда эти почти совершенные механизмы окончательно разрушатся, – он будет мертв.
– И мы с тобой тоже будем мертвы, – с горечью отозвался он.
– А мир достанется животным, птицам и насекомым. О, какая жалость… Живая гробница!
– Но я думал, мир достиг совершенства, – недоумённо сказал он. – Что все великие тайны жизни раскрыты, что жизнь движется плавно, как идеально настроенная машина.
– Так они говорят, – ответила она, – чтобы скрыть весь этот ужас. Но машина не вечна, а они забыли так много, так бесконечно много!
Снова выйдя на улицу, они ступили на одну из скоростных движущихся платформ, давным-давно вытеснивших неуклюжие трамваи и надземки, и помчались на бешеной скорости сквозь самое сердце города.
– Куда теперь? – спросил он.
– На фабрику рождения, – невозмутимо ответила она.
Он ахнул, и в нём вновь шевельнулся прежний страх перед ней.
– Но ты не посмеешь! – вскричал он, хватая её за руку. – Вспомни закон: «Ни один атавист под страхом смерти не должен вступать на территорию фабрики рождения».
Она весело рассмеялась.
– Нас не обнаружат. Помни: они забыли так много… Ты видел это место на картинках?
Он кивнул.
– Помнишь купол?
– Да.
– Так вот, на полпути к вершине есть маленькая галерея. Снизу она кажется обычным фризом. О ней забыли. Я нашла этот секрет в старой книге. Нас не обнаружат.
Они остановились перед величественным зданием, построенным не из стекла, а из мрамора. Оно было лишено украшений и прекрасно, как обнажённое лезвие меча. В отличие от других построек города, оно не соединялось с хрустальной крышей, накрывавшей все улицы, а стояло особняком в небольшом парке.
Перед входом в здание расхаживала усиленная охрана, которая, как ни странно, была вооружена оружием, очень похожим на то, что использовалось в последних войнах. Винтовки и автоматические револьверы оставались единственными известными мобильными машинами для убийства, ибо прогресс в этом направлении, как и во всех прочих, давно остановился.
– Пойдём, – скомандовала Ева.
Под бдительными взглядами охранниц они обогнули здание и вошли в складское помещение, стоявшее в половине квартала от него. Она вела его через длинную череду кладовых, безлюдных в этот поздний час, и наконец остановилась перед глухой стеной. Достав из складок мантии камертон-дудку, она извлекла три тихих звука.
– Что вам нужно? – раздался над их головами глухой механический голос.
Адам (ибо отныне мы будем называть его так) съежился от ужаса при этом неожиданном повороте событий, но девушка ответила медленно и отчетливо:
– 10. 42. 2. 74.
Медленно, словно преодолевая сопротивление, панель в стене отъехала в сторону. Они вошли в крошечный холл. Дверь за ними закрылась.
– Хитроумная сейфовая комбинация, – улыбнулась она. – Надеюсь, механизм не сломается, пока мы внутри. За ним не ухаживали целые эпохи. Чудесными мастерами, должно быть, были эти древние.
Они поднялись по бесконечным узким лестницам, пройдя через то, что, видимо, было подземной галереей, соединявшей склад с фабрикой рождения, и наконец вышли на крошечный балкон, о котором она говорила. Посмотрели вниз. Далеко внизу, в центре огромного зала, пульсировали шесть янтарных сфер света, расположенных вокруг большого хрустального шара.
Центральный шар, как он знал, был наполнен зародышевой плазмой – этот резервуар поддерживал существование человеческого рода. Из него струится вечный поток жизни, приводящий в движение механизмы и обслуживающий фабрики по всему миру.
Основы этой системы были открыты еще в двадцатом веке, когда некий хирург поместил фрагмент ткани сердца цыпленка в стерильную среду, тщательно подкармливал его и содержал в идеальных условиях. Он и его преемники наблюдали, как эта ткань жила в течение сотни лет. Она росла так быстро, что за ней приходилось неустанно следить и постоянно подрезать, дабы она не вышла за пределы контейнера.
По мере того как в те далёкие времена мужчины становились всё менее нужными, а «свободные женщины» всё более враждебно относились к материнству, законодатели нашли аналогичный способ продолжения рода – химическим путём. Это можно было бы назвать последним творческим достижением человеческого разума.
Небольшое количество зародышевой сыворотки помещали в гигантский хрустальный шар, где она находилась в надлежащих условиях, получала необходимое питание и росла с невероятной скоростью. Затем сыворотку оплодотворили теми же методами, которые использовали древние французские врачи – Алексис Каррель, Эбелинг и Фише – для выведения лягушек без участия самца.
Этой оплодотворенной яйцеклетке, культивируемой в соке эмбриональной ткани, позволяли расти в инкубаторе особого типа, пока у неё не развивались кожа, кости и мускулы, и она не становилась нормальным младенцем, готовым к отправке в детские ясли.
Однако древние не учли два важных момента. Во-первых, они забыли, что вечно растущая зародышевая плазма не может способствовать развитию человеческой расы. Каждый ребенок, рожденный таким образом, был на одном интеллектуальном, духовном и физическом уровне со всеми остальными детьми. С развитием искусственного оплодотворения рост умственных способностей человека прекратился. Более того, начался медленный упадок, поскольку с течением времени сыворотка теряла свою первоначальную жизнеспособность.
Вторая ошибка заключалась в том, что была создана одна гигантская фабрика рождения вместо сети отдельных центров. Это привело к чудовищной перегрузке: миллионы детей ежегодно должны были начинать здесь своё развитие, а затем отправляться в отдалённые районы, где проходила их юность. В прежние времена существовала опасность восстания мужчин, способных разрушить этот комплекс, но теперь она давно исчезла, и охрана у входа была лишь формальностью.
Размышления Адама прервал голос его спутницы:
– Ты ведь понимаешь, конечно, почему атавистам запрещен сюда вход?
Он кивнул.
– Потому что в темные века они неоднократно пытались уничтожить фабрику жизни.
– Но теперь уже слишком поздно для этого, – серьёзно продолжил он. – Детей больше нельзя производить естественным путём, даже если бы кто‑то этого захотел.
Затем, забыв своё часто повторяемое утверждение о том, что мир совершенен, он словно увидел перед собой пустоту, в которую скатывался род человеческий. Осознание этого накрыло его, как густой туман, и он с горечью добавил:
– Мы обречены. Теперь я вижу это так ясно. Прогресса больше не будет. Не может быть сверхлюдей, способных вести человечество
