с сединой в усах. Он нёс потрёпанный плащ. На мгновение я решила, что он хочет накинуть его мне на плечи, и даже успела почувствовать благодарность, но носильщик остановился в двух шагах, сжал плащ в руках и процедил:
— Верните мой ключ, Локс.
— Какой ключ?
Он побледнел от злости.
— От багажной. Тот, что вы забрали утром, когда велели никого туда не пускать.
Утром.
Я утром покупала хлеб. Или собиралась. Перед глазами вспыхнула тёмная лестница моего подъезда, пакет в руке, запах дождя через открытую дверь, чья-то тень на площадке ниже. Дальше — пустота, в которую проваливалась память.
— Я не помню, — осторожно сказала я.
Несколько человек заговорили сразу.
— Конечно, не помнит!
— Локс всегда помнит только то, что выгодно.
— Из-за неё мой брат теперь...
— А где дети из третьего вагона?
Последняя фраза ударила по перрону сильнее ветра. Я резко повернулась к говорившей женщине. Та стояла у колонны, в дорожном платье с разорванным рукавом, и держала за руку девочку лет семи. Девочка молчала, слишком прямо, слишком по-взрослому глядя на перекошенный вагон, а женщина сжимала её пальцы так, что костяшки побелели.
— Какие дети? — спросила я, прежде чем успела себя остановить.
Форменный мужчина шумно выдохнул.
— Хватит, госпожа Локс.
— Я спрашиваю, какие дети, — повторила я, уже злясь.
Страх внутри не исчез, но к нему добавилось другое — горячее, упрямое. Меня обвиняли в беде, о которой я ничего не знала, а вокруг были люди, которым плохо сейчас, не в чьей-то чужой истории. И если я действительно оказалась в теле женщины, которую все ненавидят, мне хотя бы нужно понять, за что.
— Третий вагон, — сказала женщина у колонны. — Вы сами велели его отцепить. Сказали, что так безопаснее. А потом стрелка ушла под снег, и вагон исчез с пути. Ни крика. Ни света. Только пустой рельс.
Мои пальцы вцепились в край скамьи.
— Исчез?
— Не делайте вид, что слышите впервые.
Я хотела ответить, но в этот момент над перроном раздался глубокий удар гонга.
За первым ударом пришёл второй, за ним — третий.
Звук шёл не от колокола и не от часов. Он поднимался из-под платформы, из самой древесины, из рельсов, из стен вокзального здания. Доски подо мной завибрировали. Люди невольно стихли, а фонари вытянулись тонкими языками света.
Стеклянные двери вокзала распахнулись.
Оттуда вышли трое.
Впереди шёл мужчина в длинном чёрном пальто с меховым воротником. Невысокий, сухой, аккуратный до неприятного блеска: перчатки застёгнуты, воротник лежит ровно, сапоги не испачканы снегом, словно перрон сам расступался перед ним, не смея пачкать. Его лицо было узким, с острым подбородком и губами, которые даже в спокойствии казались недовольными. За ним семенил молодой писарь с доской для бумаг, а справа двигался высокий стражник с фонарём в руке.
Люди расступались перед ними охотно и испуганно.
— Рудольф Крамм, — прошептал кто-то рядом. — Столичный надзор.
Имя тут же легло в память тяжёлым камнем.
Крамм остановился напротив меня. Он не стал помогать мне подняться, не спросил, могу ли я стоять, не обратил внимания на кровь на моём виске — я заметила её только сейчас, когда тёплая влажная дорожка сползла к щеке и тут же остыла на ветру. Он просто склонил голову, осмотрел меня от растрёпанных волос до промокших ботинок и произнёс:
— Наяра Локс. Как символично, что вы снова оказались в центре беспорядка.
Я поднялась.
Не потому, что была готова. Ноги дрожали, голова ныла, платье тянуло вниз от снега и сырости. Но сидеть на досках под его взглядом казалось хуже. Я ухватилась за спинку скамьи, выпрямилась и впервые ощутила, что это чужое тело выше, чем моё прежнее. Не намного, но достаточно, чтобы не чувствовать себя совсем раздавленной.
— Я хочу понять, что произошло, — сказала я.
Крамм едва заметно улыбнулся.
— Восхитительно. Именно это вы говорили утром перед отправлением рейса. Тогда вы тоже хотели «понять», почему предписания столичного надзора мешают вашим личным решениям.
— Я не помню утро.
Писарь за его спиной поднял голову.
У людей вокруг это вызвало новый ропот.
Крамм не удивился. И это насторожило меня сильнее, чем если бы он вспылил.
— Разумеется, — произнёс он. — Память госпожи Локс оставляет её в самые неудобные для закона минуты. Запишите, Левин: обвиняемая заявляет о провале памяти.
Писарь послушно заскрипел пером по бумаге.
Я отметила слово «обвиняемая» и почувствовала, как холод внутри становится плотнее.
— В чём именно меня обвиняют? — спросила я.
— Кроме крушения рейса, нарушения расписания, самовольного изменения стрелочного пути, исчезновения третьего вагона, повреждения узловой печати и попытки скрыть сведения о Последней станции?
Список был длинным, и каждое слово звучало так, словно его уже не раз произносили заранее, с удовольствием подгоняя под нужный приговор.
— Да, кроме этого, — выдохнула я. — В чём по существу?
Кто-то в толпе фыркнул. Нервно. Даже с надеждой — людям всегда интересно, когда обвиняемый не падает на колени сразу.
Крамм чуть прищурился.
— У вас смелость или пустота в голове?
Я могла бы ответить резко. В своей прежней жизни, наверное, ответила бы: от страха я часто становилась язвительной. Но здесь каждое слово падало не на кухонный стол и не в переписку, которую можно закрыть, а на перрон, где десятки людей ждали, решат ли меня сейчас растоптать официально или дадут сделать это им самим.
Поэтому я выбрала осторожность.
— У меня есть право услышать обвинение так, чтобы понимать, за что меня судят.
Крамм развернулся к людям.
— Слышите? После всего, что произошло, госпожа Локс требует удобной формулировки.
— Я требую ясности, — сказала я.
И, к своему удивлению, услышала в собственном голосе не только страх.
Наверное, это был предел. Когда тебя вырывают из твоей жизни, бросают в чужое тело на холодный перрон и объявляют виновной в катастрофе, разум сначала цепенеет. Но потом в нём просыпается крошечная, упрямая часть, которая говорит: хорошо, паниковать будем позже, а сейчас хотя бы выясним, где выход.
Крамм снова повернулся ко мне.
— Ясность будет. Здесь же. Немедленно.
Он сделал знак стражнику. Тот поднял фонарь выше, и свет упал на ближайшую стену вокзала, где под слоем инея висела большая медная доска. Я сначала решила, что это ещё одно расписание, но потом увидела на ней строки, выбитые чёрными буквами, и подписи внизу. Документ. Или его магическая копия.
Писарь протянул Крамму лист.
— Согласно свидетельствам пассажиров, служащих узла и путевой стражи, — начал Крамм, — сегодня в шестнадцать часов двенадцать минут управляющая Наяра Локс без согласования с надзором изменила маршрут северного состава, следовавшего через промежуточный узел к
