Последней станции.
При словах «Последняя станция» по толпе прошёл странный шорох. Не просто страх. Суеверный ужас, смешанный с усталостью. Так произносят название места, куда никто не хочет попасть даже в рассказе.
— В шестнадцать часов девятнадцать минут, — продолжал Крамм, — третий вагон состава был отцеплен от основной линии. В шестнадцать часов двадцать две минуты он исчез с пути. В шестнадцать часов двадцать пять минут произошёл разрыв узловой печати. В результате повреждены перрон, багажная линия и часть расписания.
Я невольно обернулась к багровым строкам на доске.
Часть расписания.
Они говорили о нём так, словно расписание было не доской, а живым органом станции. И от этого становилось ещё тревожнее, потому что буквы действительно продолжали шевелиться.
— Где третий вагон? — спросила я.
— Именно это мы хотели бы узнать у вас, госпожа Локс.
— Я уже сказала, что не помню.
— А я уже записал, что вы так утверждаете.
Его спокойствие было хуже крика. Он словно не расследовал, а подводил итог хорошо знакомой пьесе, где мне досталась роль виновной, и никто не собирался переписывать финал.
— Есть доказательства, что это сделала я? — спросила я.
Крамм поднял руку, и писарь тут же передал ему небольшой металлический предмет. Он был похож на круглый жетон с прорезью посередине и тем же крылатым колесом, что на форме стражников.
— Ваш ключ управления стрелкой найден у повреждённого рычага.
— Я могла быть там до происшествия.
— Безусловно. Именно там вы и были.
— И кто это видел?
В толпе снова зашумели. Крамм наклонил голову набок, изучая меня внимательнее.
— Вы задаёте много вопросов для женщины, которая не помнит утро.
— Потому что от ответов зависит, переживу ли я вечер.
На этот раз смеха не было. Несколько человек отвернулись. Женщина с девочкой прижала ребёнка ближе, но в её лице мелькнуло что-то похожее на растерянность. Может, прежняя Наяра так не говорила. Может, говорила. Я не знала, и незнание становилось отдельной ловушкой.
— Вечер, — повторил Крамм, — вы переживёте. Столица не поощряет беспорядочные расправы на транспортных узлах.
Это должно было успокоить.
Не успокоило.
— А что поощряет столица?
— Пользу, госпожа Локс. Даже от тех, кто причинил вред.
Он говорил мягче, и от этой мягкости мне захотелось отступить, но за спиной была скамья, а дальше — рельсы и снег.
Крамм развернулся к медной доске. Провёл перчаткой по нижней строке. Буквы на документе дрогнули, перестроились, и я увидела новый текст. Он проявлялся прямо на металле, как решение, которое кто-то принял заранее, ещё до того как я поднялась с перрона.
— На основании временного распоряжения столичного надзора, — прочитал Крамм, — Наяра Локс отстраняется от управления центральным путевым узлом до завершения расследования. Содержание под стражей заменяется исправительным назначением.
Толпа зашевелилась.
Я вцепилась пальцами в спинку скамьи.
Исправительное назначение звучало лучше, чем приговор. Ровно до тех пор, пока Крамм не продолжил:
— Обвиняемая направляется на северную границу для восстановления работы Последней станции.
На этот раз шум поднялся сразу.
— Туда?
— Да она оттуда не вернётся.
— Последняя давно закрыта!
— Не закрыта, — поправил кто-то старческий голосом. — Она ждёт.
Мне не понравилось это «ждёт».
Крамм дождался, пока возмущение немного уляжется, и продолжил так же ровно:
— Срок — один календарный месяц. Если за это время станция будет приведена в рабочее состояние, путевые книги восстановлены, долги зафиксированы, а регулярное сообщение подтверждено королевским ревизором, госпожа Локс получит право на повторное рассмотрение дела. Если нет — вина будет признана окончательно.
Я сглотнула.
— То есть вы отправляете меня туда, где всё сломано, и за месяц требуете исправить то, что, судя по реакции людей, не могли исправить годами?
— У вас всегда был талант к неожиданным решениям.
— Это не ответ.
— Это шанс, — сказал Крамм. — Редкий. Незаслуженно щедрый.
В его голосе мелькнуло что-то, что плохо вязалось со словом «щедрый». Он не давал шанс. Он отправлял меня туда, где я должна была исчезнуть аккуратно, без шума, без разгневанной толпы и без лишних вопросов на этом перроне.
Я обвела взглядом людей.
Они не радовались. Те, кто ненавидел Наяру Локс, должны были бы требовать наказания прямо здесь, но теперь многие молчали. Даже форменный мужчина с крылатым колесом на шапке отступил на полшага. Женщина с ребёнком смотрела на меня уже иначе — не мягче, нет, но в её злости появилась тень. Последняя станция пугала их больше, чем я.
— А если я откажусь? — спросила я.
Крамм отдал лист писарю.
— Тогда исправительное назначение будет заменено содержанием под стражей до окончательного суда. Учитывая тяжесть последствий, исход предсказать нетрудно.
Вот и выбор.
Дверь с одной стороны. Пропасть с другой. И обе ведут не домой.
Я хотела сказать, что это ошибка. Что я не Наяра. Что моё имя Таисия Рель, что у меня нет ни малейшего понятия, как управлять магической станцией, восстанавливать расписание и искать исчезнувший вагон. Но слова застряли в горле, потому что рядом стояли люди, которым было больно по-настоящему. Их потери не становились менее реальными оттого, что я не была той женщиной, которую они винили.
И ещё потому, что Крамм ждал именно этого.
Он ждал истерики. Нелепых объяснений. Безумных заявлений о другом мире. Ждал, когда я сама подарю ему удобную причину закрыть дело.
Я опустила глаза к своим ладоням.
Тонкие пальцы. Чужие кольца. Ссадина на костяшке. Под ногтем чёрная полоска угольной пыли.
Наяра Локс.
Таисия Рель.
Если я хотела выжить, мне придётся на время стать той, чьё имя сейчас спасало и губило меня одновременно.
— Мне нужны документы, — сказала я.
Крамм моргнул.
Впервые за всё время его спокойствие дало трещину.
— Что?
— Вы отправляете меня управлять станцией. Значит, мне нужны документы о её состоянии, список служащих, долговые книги, карта путей, сведения о последних рейсах и письменное подтверждение срока. Иначе через месяц вы легко скажете, что я не выполнила то, чего мне даже не передали.
Писарь перестал писать.
Форменный мужчина у скамьи кашлянул, пряча неожиданную реакцию. В толпе кто-то тихо пробормотал:
— Вот же...
Не знаю, что именно было в этом бормотании: восхищение, раздражение или надежда, что меня всё-таки прижмут к стене. Но я уловила главное — прежняя Наяра, возможно, была неприятной, но глупой её не считали. Значит, этот тон мог сойти за её привычный. Или за ударившее по голове упрямство.
Крамм несколько секунд молчал, а потом медленно растянул губы.
— Разумеется. Столица действует по закону.
Я почти услышала невысказанное: пока закон удобно держать за горло другого.
— И ещё, — добавила я, пока он не успел снова перехватить разговор. — Мне
