к моему дому и сухому вельду с кустами и старыми гуари. До ближайшего дома несколько километров, он скрыт за коппи[5], но деревья – прекрасные соседи.
Хэтти поправила юбку и села. Я хотела поймать ее взгляд, но он блуждал по всему саду, будто она наблюдала за летающей птицей. Одна из моих рыжих кур вышла из-под куста герани, где отдыхала, и приступила к трапезе на компостной куче. Но это была не та птица, за которой наблюдала Хэтти. Ее птица порхнула с лимонного дерева на огород, потом перепрыгнула с одного цветущего куста на другой и обратно. Я слышала, как вокруг нас поют птицы, но на что именно смотрит Хэтти, понять не могла.
– Что-то видишь в вельде? – спросила я.
– Как жарко, прямо спасу нет, – сказала она.
Она достала из кармана конверт и стала им обмахиваться.
– Давай угощу тебя молочным пирогом.
Я нарезала пирог на кусочки и разложила по тарелкам.
– Нужен дождь, и поскорее, – сказала она.
Теперь она следила за невидимой птицей, будто та прыгала по всему столу. Я подвинула к ней тарелку.
– Твой любимый, – заметила я.
Я видела, что Хэтти хочет поговорить не только о погоде. Лицо раскраснелось, будто она проглотила что-то горячее, но уголки губ сжаты.
Хэтти не из тех, кто лезет за словом в карман, поэтому я не стала ее торопить. Разлила чай, посмотрела на сухой вельд. Дождя не было уже давно. За вельдом простирались низкие холмы Кляйн-Кару, вверх-вниз, вверх-вниз, как волны. Так и тянутся, как буруны на море. Я взяла свой мельктерт и откусила кусочек. Просто вкуснятина: ваниль, молоко и корица прекрасно сочетаются, вкус какой-то благостный. Да и сам пирог прекрасен – гладкий, легкий, а корочка тонкая и хрустящая.
Хэтти смотрела в свою чашку, будто ее воображаемая птица залетела туда. Я засекла настоящую птицу в тени гуари, но разглядеть, какую именно, не могла – далеко. Я люблю эти старые деревья. Некоторым из них тысячи лет. Узловатые, скрученные, как локти и колени, листья темно-зеленые и морщинистые.
Хэтти выпрямилась и сделала глоток чая. Вздохнула. Веранды как раз для этого и нужны. Пить чай, вздыхать и смотреть на вельд. Но Хэтти все еще смотрела в свою чашку.
– Вкуснятина, – сказала я, подбирая последние крошки мельктерта с тарелки.
Моя птица подлетела ближе и устроилась на ветке терновника. Это был сорокопут. Прилетел охотиться.
Хэтти не прикоснулась к молочному пирогу, и это было уже невыносимо.
– В чем дело, Хэтти, милая моя?
Она глотнула и положила конверт на стол.
– Черт возьми, Мария, – сказала она. – Дурные новости.
Чай и мельктерт в моем животе сошлись в легком танце.
Глава вторая
Я не из тех, кто спешит с плохими новостями, поэтому долила себе чаю и взяла кусок молочного пирога. Хэтти с несчастным видом допивала первую чашку. Конверт так и лежал на столе и сулил плохие новости.
– Это из головного офиса, – сказала она, проведя рукой по утолщению на горле.
Возможно, проглоченный ею воздух застрял там.
Хэтти не часто получала известия из головного офиса. Обычно оттуда слали какие-то инструкции. Местные газеты – как это там называется – синдицированные. Каждая газета работает независимо и по большей части существует за счет рекламы, но все равно должна следовать правилам головного офиса.
Сорокопут спикировал с ветки терновника на землю.
– Мария, они говорят, что у нас обязательно должна быть колонка с советами, – сказала она.
Я нахмурилась. О чем, собственно, речь?
– Как колонка советов о личной жизни, – сказала она. – Про любовь и все такое прочее. Мол, от этого вырастут продажи.
– Да. Возможно, – согласилась я.
И где тут плохие новости?
– У нас просто нет места. И средств, чтобы печатать четыре дополнительные полосы, если добавлять колонку. – Она сложила руки, как книгу. Я знала, как это работает. Четыре страницы печатают на одном большом листе. – Я попробовала переделать макет. Посмотреть, что можно выкинуть. Но выкидывать нечего. Совсем нечего.
Я поерзала на стуле. Сорокопут что-то поймал и взлетел обратно на ветку.
– Я звонила им в пятницу, – сказала Хэтти. – Хотела объяснить, что, к сожалению, сейчас мы просто не можем этого сделать. – Горло у нее сдавило, как пластиковую трубочку. – Они сказали, что можно убрать колонку с рецептами.
Ее голос звучал словно издалека. Я наблюдала за сорокопутом, в клюве он держал ящерицу. Он нанизывал ее мясо на большой белый шип.
– Танни Мария.
Интересно, ящерица еще жива?
– Я спорила, говорила им, что читатели обожают твою колонку. Но они сказали: нужна колонка с советами, это не обсуждается.
Этот летающий мясник собирается оставить мясо сушиться, хочет сделать билтонг[6]?
– Танни Мария.
Я посмотрела на нее. Вид у нее был такой несчастный, будто под откос катилась ее жизнь, а не моя. Колонка с рецептами – это моя жизнь. Вовсе не из-за денег. Да, дополнительные деньги на пропитание не помешают. Пенсии, которую я получаю после смерти мужа, хватает в обрез. Но в этой колонке я рассказываю о самом для меня главном: как я готовлю.
У меня пересохло в горле. Я глотнула чая.
– Но я вот что подумала, – сказала Хэтти. – Советчицей можешь стать ты. Будешь вести колонку с советами о любви и прочем.
Я фыркнула. Не очень благородный звук.
– Я ничего не знаю про любовь, – сказала я.
Как раз в этот момент одна из моих кур, наседка с темным оперением вокруг шеи, прошла по лужайке, что-то поклевывая на земле, и я вдруг прониклась к ней любовью. Я любила вкус моего мельктерта, запах запекающихся сухариков и долгожданный шум дождя после засухи. И любовь была неотъемлемой частью всего, что я готовила. Но колонка с советами – это не про мельктерт, не про любовь к курице.
– Во всяком случае, про такую любовь, – уточнила я. – Какая из меня советчица? Поищи кого-то вроде танни Гаусс, она работает в хозтоварах. Вот у кого есть совет для каждого.
– У тебя есть прекрасная черта, Мария, – ты никогда не даешь советов, когда тебя не просят. К тому же ты прекрасно умеешь слушать. Когда надо обсудить что-то важное, мы идем именно к тебе. Помнишь, как ты помогла Джесси, когда она не могла решить, перебираться ли ей на работу в Кейптаун?
– Я помню, что дала ей куксистерс[7]…
– Ты ее выслушала и дала отличный совет. Благодаря тебе она осталась здесь, с нами.
Я покачала головой и сказала:
– Все-таки если я что ей и дала, так
