и где-то в нижнем дворе уже звенели ведрами: Ирма успела отправить туда мальчишку с приказом отскрести камни, повесить новые факелы и принести из кладовой чистые скатерти. Муж ехал с чужой женщиной и поверенным. Значит, к его приезду в зале не должно быть ни одного следа, по которому можно уличить меня в том, что я три года справлялась одна.
Я доела хлеб, обтерла руки о передник и перевернула страницу. На чистой вывела: «Приезд Велета Лорена. Ждать три дня. Подготовить реестр припасов и список оружия. Печать не отдавать. Спросить у Радана копию брачного контракта из палаты». Последнее я подчеркнула дважды. Потом добавила третье: «Узнать, на какие деньги куплена Лара Вельская».
Ирма вернулась и тихо встала у двери.
— Хозяйка, — сказала она, — к воротам подъехал гонец от генерала. Привез ящик.
Радан поднялся.
— Соль. Два мешка. Из моего обоза.
Я посмотрела на него. Он не смотрел на меня. Он смотрел на мои руки, в которых было зажато перо, и я поняла: он впервые за всю войну увидел, что у хозяйки замка руки чернильные, а не чистые.
— Принять, — сказала я Ирме. — Записать как долг ставки. Потом вернем.
Ирма ушла. Я дописала строку, закрыла книгу, положила ладонь на кожаный переплет. Под кожей, между страницами про овес и керосин, лежало письмо мужа с чужими духами. Я представила, как Велет войдет в этот зал, увидит знамя над своим камином, увидит меня за его столом, и на одну секунду мне стало жаль его, а на следующую жаль себя.
— Радан, — сказала я, не отнимая руки от книги. — Когда муж сядет в этом кресле, что я ему должна буду отдать?
Радан ответил не сразу. Он подошел ближе, положил на стол кожаный сверток и развернул его. Внутри лежал солдатский амулет: темный камень в потертой оправе, с тонкой трещиной через середину. Я узнала его. Мы делили его на стене в ночь последнего прорыва, когда кончились стрелы и пришла моя очередь идти к воротам.
— Печать брачного договора, — сказал он. — И ключ от нижней казны. Больше ничего. Если не захочешь.
Я взяла амулет в ладонь. Камень был холодный, тяжелее, чем я помнила, и под моими пальцами вдруг потеплел. На секунду мне показалось, что он узнал мою руку так же, как я узнала его. Я положила амулет на стол, рядом с книгой, накрыла ладонью и не убрала.
— Спасибо, — сказала я. — За соль и за честность.
Радан кивнул и вышел. В зале стало тише. Знамя шевелилось надо мной, и я знала, что у меня осталось ровно три дня на то, чтобы превратить три года одиночества в доказательство, которое не сможет оспорить ни один поверенный.
Я открыла книгу на чистой странице и начала писать заново.
Перо пошло криво. Я переписала строку про овес, и под ладонью на столе гудел амулет. Не громко, как чужой голос, а низко, как будто внутри камня кто-то считал удары моего сердца и сбивался. Я убрала ладонь, посмотрела на буквы, выровняла их и поняла, что больше не могу притворяться, что считаю мешки.
Целительница Зоська говорила: когда камень гудит, значит, кто-то из тех, с кем ты связан кровью, сейчас говорит о тебе и врет. Я подняла амулет, нажала пальцем на трещину и закрыла глаза.
Картинка пришла короткая, как обожженная вспышка. Чужая спальня, слишком много шелка, мужская спина у окна, и женская рука на этой спине с кольцом, которое я не носила. Голос мужа, мягкий, придворный: «Она не узнает, я вернусь к ней, как возвращаются домой». Я разжала пальцы. Обрывок чужой клятвы остался на сетчатке, липкий и точный, как плевок в лицо.
Я встала так резко, что стул скрипнул по камню. В зале никого, только знамя шевелится надо мной от сквозняка, и пахнет салом, гарью и чужими духами, которых здесь быть не должно. Я подошла к двери, открыла и позвала тихо, чтобы не услышала Ирма:
— Ленка.
Девочка появилась из-за угла, босая, в серой рубашке до колен, с перепачканным мукой лицом. Она всегда появлялась, когда я звала, и никогда, когда звали другие. Я присела к ней, положила амулет ей в ладонь и накрыла ее пальцы своими.
— Держи крепко. Не смотри, не слушай, просто держи. Если камень станет горячим, скажи мне первая.
— А если станет холодным? — спросила она.
— Тоже скажи.
Ленка сжала камень обеими руками, прижала к груди и ушла в угол у печи. Я вернулась к столу, открыла книгу на чистой странице и написала крупно: «Лара Вельская. Приезд с мужем. Цель выдать себя за хозяйку. Доказать через ключницу и кашевара, кто кормил гарнизон три года». Подчеркнула, поставила точку и перевернула страницу. На новой вывела: «Амулет. Видение: чужая спальня, кольцо мое, слова Велета. Проверить через реестр палаты, через брачный контракт, через список женщин у походного шатра. Не показывать мужу. Показать нотарию».
Когда я писала «не показывать мужу», дверь открылась. Радан вошел без стука, с мокрым плечом от снега и кожаным свертком под мышкой. Он остановился у стола, посмотрел на мои руки, потом на амулет в руках Ленки, и его лицо стало таким, каким бывает у человека, который проиграл спор, который вел сам с собой всю ночь.
— Марьяна, — сказал он, — я должен тебе отдать это сегодня.
Он положил сверток на стол. Внутри лежал второй амулет, точно такой же, только без трещины. Я поняла сразу: первый камень был мой, второй его, и их разделяли перед последним штурмом, чтобы кровь осталась на обоих.
— Зачем мне два? — спросила я.
— Один помнит, — сказал он. — Второй чувствует. Ты только что увидела.
Я не стала спрашивать, откуда он знает. Генералы всегда знают, откуда ветер, потому что ветер их кормит. Я взяла второй камень, положила в ладонь, и он тут же стал ледяным, как будто меня не узнал. Значит, вспышка в моем старом камне была правдой, а вторая половина сейчас молчала. Муж в замок еще не въехал, клятву не произнес, измена не объявлена.
— Сядь, — сказала я Радану. — У меня три дня, и мне нужен человек, который умеет молчать и считать.
Он сел. Я подвинула ему книгу, чернила и чистый лист.
— Пиши. Имена всех женщин, которые приходили к шатру Велета Лорена за три года войны.
