значению.
— Ты хотя бы понимаешь, что ты наделал? — грозно пророкотал замдиректора и решительно переложил стопку бумаги, лежавшую у него на столе, слева направо.
— Это не я. Меня Болотников толкнул, — тут же, как заведённый, отозвался Пактусов и снова принялся отряхивать брюки.
— Помолчи, Коля. Мы уже это поняли, — сказала Зинаида. — Товарищ директор не тебя спрашивает.
— Замдиректора, — поправил её замдиректора и, переложив бумаги теперь уже справа налево, продолжил: — Так понимаешь или нет? Ну ладно Ньютон — это копия была. Хотя тоже, между прочим, денег стоит. Ладно стекло — твои родители вставят, заплатят. Но труба! Пётр Первый привёз её из Дании!
— Из Голландии, — пискнула экскурсоводша.
— Ах, оставьте, Эмма Борисовна! Разве это сейчас принципиально?!
— Да-да, конечно. Вы знаете, Пётр Лукич, пока я им рассказывала, я всё время слышала в задних рядах какую-то возню, какие-то смешки, щелчки…
— Андрей, объясни, что произошло, — снова вступила Зинаида. — Я от тебя такого никак не ожидала. Зачем ты толкнул Пактусова?
Услышав свою фамилию, Пактусов снова встрепенулся и с безумным упрямством принялся бубнить:
— Да, да, он меня толкнул. Я за ковёр зацепился и упал на этого… на Нептуна.
— Да замолчи ты, в конце концов! — не выдержала Зинаида. — С тобой мы уже разобрались. Я спрашиваю, Болотников, зачем ты толкнул Пактусова?
— Ты хотя бы соображаешь, что ты натворил? Ты отдаёшь себе в этом отчёт? — вновь зарокотал замдиректора. Бумагу на столе он уже трогать не стал, но зачем-то снял очки.
— Ну хорошо, — сказала Зинаида, — раз он молчит, может быть, Пактусов нам ответит, почему Болотников его толкнул.
— Это не я, честное слово. Меня Болотников толкнул, — опять заскулил Пактусов, и мне показалось, что он сейчас маму начнёт звать. — Я за ковёр зацепился и прямо на этого… лысого.
— Позвольте, — всплеснула руками экскурсоводша. — На какого лысого?
На улице перед музеем, под моросящим дождём, поджидал меня друг, Петя Мосин.
— Ну что, плохо? — спросил он и положил руку мне на плечо.
— Хуже некуда, — ответил я, вздохнув. — Главное, трубу жалко. Ни за что труба пострадала. А я что. Теперь мне крышка.
— Это я виноват. И зачем я с тобой спорить стал!
— Да ладно, Петя. Ни в чём ты не виноват. Такая уж у меня судьба.
Мы молча прошагали несколько кварталов, и вдруг Петя неожиданно сказал:
— Знаешь, Андрюха, когда тебя к директору повели, я пошёл посмотрел на тот портрет. Ну, про который ты говорил, «Девушка в платке».
— Ага. И что?
— Понимаешь, похожа, конечно. Здорово похожа. Но та, на портрете… Она, как бы это сказать… Ну, добрая, что ли. А вот Найдёнова. Найдёнова не такая.
Глава вторая. Продолжаем жить
«Главное, — думал я, поднимаясь по лестнице, — всё успеть самому рассказать, пока Зинаида не позвонила. И рассказать папе. Если мама первая узнает — мне труба».
И как я это слово «труба» мысленно произнёс, так совсем тоскливо стало. Хоть вой.
Я присел на ступеньку и зажмурился. И сразу перед глазами видение: белая ньютонова голова плавно, как в замедленной киносъёмке, валится на гладкую, сверкающую витрину. А потом стеклянный взрыв и осколки, осколки. Море осколков. В общем, кошмар.
Только бы папа дома был. Он поймёт. Ругать, конечно, будет, накажет, но поймёт. А вот мама… Я уже заранее слышу, как она кричит: «Он может только гадить! Гадить — и больше ничего. Что к нему в руки попадёт — всё изуродовано, разбито».
Мама может устроить скандал из-за любого пустяка. Вот она, к примеру, приходит с работы и не обнаруживает в прихожей своих тапок. И тут же с порога: «Я сколько раз тебе говорила не надевать моих тапок!» Я, конечно, бегу, отдаю ей тапки, а мне вслед опять: «Не ходи в носках по грязному полу, ты за день всю квартиру изгадил — ступить нельзя!»
Однажды мы с папой изготовили плакат с надписью: «Неумеренный гнев порождает безумие». Папа вычитал это изречение у какого-то философа. Плакат прикрепили на дверце шкафа, возле маминого трюмо.
Вечером мама пришла с работы, прочитала написанное, засмеялась и добродушно сказала: «Господи боже мой, два бездельника». Потом она подошла к плакату поближе, присмотрелась, и лицо у неё вмиг стало темнее тучи: «Да вы с ума сошли! Гвоздями в полировку!.. Ну-ну, нет слов!»
Плакат был гневно содран, а нам с папой досталось по первое число.
Конечно, мама бывает и доброй, и весёлой. Просто она нервная. А нервная она потому, что работа у неё такая. Мама работает в торговле. Нет, с покупателями она дела не имеет. Она сидит в управлении. И весь самый-самый дефицитный товар через неё проходит. Вот этот проклятый дефицит и подорвал её нервную систему. «Спекулировать я не могу и не умею, — говорит она иногда своим близким подругам. — А купить — для себя я всегда могу купить — у меня элементарно нет денег». Представляете, какая у неё нервная нагрузка: всякие там турецкие дублёнки, немецкие миксеры, голубые финские унитазы — всё это плывёт перед её глазами, сверкает, дразнит и… приплывает к другим. К тем, кто спекулировать и может, и умеет.
Конечно, если б, к примеру, я в торговле работал или папа — нам бы на всё это барахло начхать было б. Нас на мякине не проведёшь. Ну а мама. Что с неё возьмёшь, она женщина. Женщина — это не мужчина.
А денег у нас действительно всегда не хватает. И, главное, совершенно непонятно — почему. Отец работает, мать работает, алкоголиков нет. Семья, как это сказать, малодетная — один ребёнок. Я, то есть. Игровых приставок не покупаем, за границу на каникулы не летаем, а денег нет. Вот нет, и всё тут! Хоть ты тресни!
Впрочем, мама твёрдо знает, почему их нет. Она считает, что во всём виноват папа. Папа преподаёт английский язык в музыкальном училище, ну, и маму это просто бесит. «Ты бы ещё нянечкой в детский сад пошёл, — говорит она. — Горшки за детишками выносить. Ну какой ты, спрашивается, мужчина, если семью не можешь обеспечить. Вот ты всё стучишь на машинке, изображаешь там что-то — бери халтуру. А что? Сейчас, между прочим, пятьдесят копеек за страницу платят. Или учеников возьми. Да мало ли что можно придумать! Ну сколько можно в нищете сидеть?!» «Бедность, сообразная закону природы, — большое богатство», — туманно отвечает папа, и мама смотрит на него, как на умалишённого…
Папа был дома. Он сидел за письменным столом и печатал на машинке. Молча выслушав мой невесёлый рассказ, он встал, надел
