плащ и сказал:
— Сиди дома и никуда не уходи. Я могу позвонить. А разговор у нас ещё впереди.
И ушёл.
Я ходил по пустой квартире из угла в угол, пил из-под крана сырую воду, и самые злые в мире кошки скреблись на душе: «Что же теперь будет? Наверное, из школы исключат. А может, и в колонию посадят… Ну почему мне так не везёт? И трубу жалко, прямо до слёз. Если б я не понимал, но я ж всё прекрасно понимаю — большая ценность, историческая реликвия. Эх! А куда же он пошёл? В музей? В школу? А может в милицию?»
Часа через два раздался телефонный звонок:
— Сидишь, варвар?
— Сижу.
— Ну, вот что. Возьми моток верёвки, молоток, маленькие гвозди — так, в полдюйма примерно — и приезжай в строительный магазин. В тот, где мы с тобой фанеру покупали. Всё ясно?
Когда я приехал в магазин, папа был уже там. Возле него у стены стояло стекло метра полтора длиной и в полметра шириной.
— Это ты купил, да? — глупо спросил я. — Мы что, сами будем, ну, витрину вставлять?
— Какой ты, однако, догадливый, — хмуря брови, сказал папа. — Да, мы будем вставлять витрину. Сами! Сами бьём, сами чиним. А кто же? Экскурсовод? Твоя учительница? И потом, люди должны увидеть, что мы… что ты не тупое животное, не дикарь, которому плевать на всё и вся, что ты искренне раскаиваешься, переживаешь, волнуешься. Или я ошибаюсь?
— Я понял, папа, понял. Ты… ты молодец!
— Гм, я-то молодец. Но вот почему мне приходится напоминать тебе в двенадцать лет, что в общественных местах нужно вести себя прилично, — этого я не понимаю. Я полагал, что такие элементарные вещи ты уже усвоил.
Когда мы шли к автобусной остановке, я спросил:
— Пап, ну стекло мы вставим, Ньютона мне, кажется, простили, но труба… трубу жалко.
— Трубу ему жалко. А когда ты товарища ни с того ни с сего пихал, ты о трубе думал? Думал о том, что ты не в подворотне, а в государственном музее?
— Да пап, честное слово, я его чуть-чуть, дотронулся только, а он за ковёр.
— Ладно, ладно, слышал я уже и про «чуть-чуть», и про ковёр. Хватит. — Папа помолчал, а потом как бы невзначай буркнул: — А трубу я починил.
От этих слов я даже вздрогнул и остановился посреди тротуара.
— Починил?! Как починил? Не может быть!
— К счастью, труба не разбилась, а только развалилась на составляющие её части. Ну, мы с Петром Лукичом, с замдиректора, её и собрали. Очень, кстати, славный человек этот Пётр Лукич.
— Папуля! — закричал я, не веря своим ушам. — Ты даже не представляешь, как ты меня… Эх, прямо гора свалилась! Эх, я так рад!
Я кинулся на папу и чуть было снова не разбил злополучное стекло.
— Ну, всё, всё, отставить веселье, — сказал папа. — Так или иначе тебя придётся наказать. Раньше ставили в угол и не давали денег на кино и мороженое. Теперь это, конечно, устарело. Что ж, придётся… придётся наложить на тебя епитимью: десять дней не мыться, не чистить зубы и не готовить домашние задания. Следует также посадить тебя на сырую воду с сушёными акридами.
И хотя я понятия не имел, что это за епитимья и сушёные акриды, но я понимал, что папа уже шутит. И значит, можно было продолжать жить.
Глава третья. Семейный портрет
— Какая идиллия! Поют. Ну, мальчики, вам пора по трактирам идти. С кепочкой. Такой дуэт…
Мы и не услышали, как пришла мама. Да ещё в таком хорошем настроении, в каком она не часто в последнее время приходит.
Когда мы с папой вернулись из музея, он достал гармошку и сказал:
— Ну что, споём, что ли, вандал? После таких драм не грех и… правильно, спеть.
Папа купил гармошку в прошлом году у какого-то приятеля. Пришёл домой, развернул грязную обёрточную бумагу и, виновато улыбаясь, положил гармошку на стол:
— Вот, купил. Давно хотел, да всё как-то не попадалась. А тут вдруг подвернулась, и дёшево совсем.
Мама смотрела на него совершенно круглыми глазами. Из всех слов, которые она знала, она не могла выбрать ни одного, которое бы хоть приблизительно выражало её состояние. Поэтому она молча встала, вышла на кухню и закрыла за собой дверь. Если бы папа принёс пятнистую африканскую жабу или пожарный гидрант, мама бы и тогда, наверное, нашла что сказать. Но гармонь… Потёртая, облупленная, с какой-то мочалкой вместо ремня, да ещё за наличные деньги. Нет, это было уже слишком.
Впрочем, мама скоро к гармошке притерпелась и только просила не играть в её присутствии.
Папа раздобыл самоучитель, и довольно быстро гармошка в его руках заиграла. В детстве его учили на пианино, и это, конечно, помогло. Потом он купил толстый сборник русских народных песен и с тех пор пел и играл только их.
Сначала я над папой посмеивался, подшучивал. Да и непонятно было: человек он совсем не старый, вполне современный, в городе всю жизнь прожил — и вдруг гармошка какая-то, частушки. Сам ведь рассказывал, как в юности рок на костях гоняли, джазом заслушивались. «Битлз», «Роллинг Стоунз», «Пинк Флойд» — всё это он знает хорошо, помнит. И вот на тебе — гармонь.
Однажды я у него спросил: в чём тут дело? Он помялся, помычал, потом сказал:
— Да я и сам не знаю. Это, Андрюха, какие-то генетические тайны. Что-то во мне древнее, русское заговорило. Иначе как объяснишь? Я ведь до десяти лет и козы живой не видел, в каменных джунглях рос. А песни, не скажи, хорошие. Где-то я читал, что песни оттуда же, откуда цветы. Не знаю, как насчёт хеви-метал, а русские песни точно, оттуда.
Постепенно я к гармошке привык, и мне даже нравиться стало. То ли папа хорошо играть научился, то ли ещё почему, но однажды я не выдержал и начал ему подпевать. И так у нас сразу на удивление ладно получилось, что хоть на сцене выступай. К тому же, когда сам поёшь, то и песня совсем по-другому воспринимается.
С тех пор мы с папой частенько вместе поём. Когда мамы дома нет.
Но вот что удивительно. Песни эти старые, русские, каким-то странным образом на меня действовать начали. Поёшь, и будто вспоминаешь какие-то далёкие, седые времена, в которые никогда не жил и жить, конечно, не мог. Степь, ямщики, звон колокольчиков, скрип полозьев на морозном снегу — всё это не
