просто представляется, но каким-то чудным образом вдруг оживает внутри, обретает запах, цвет, становится выпуклым, и кажется, ещё немного, и ты вспомнишь что-то очень важное, происшедшее с тобой много сотен лет тому назад…
За ужином мама сказала:
— Ну, Сашок, раскошеливайся. Я тебе свитер купила. Австрия. В понедельник принесу. Они пока ещё на базе.
— Но у меня же есть два свитера, — удивился папа. — Вполне ещё приличные.
— Надо же! — Мама всплеснула руками. — Барон Ротшильд! Два у него уже есть! Не переживай, Рокфеллер, один, японский, коричневый, Андрюшке отдадим. Он совсем маленький стал.
— Почему же? Напротив, он здорово вырос.
— Отец, не заговаривай мне зубы. Ты прекрасно понял, что я о свитере говорю. Так что раскошеливайся.
— Я готов. Да вот кошелька нет. А действительно, дожил почти до сорока и что-то не припомню, чтобы у меня был какой-нибудь кошелёк, бумажник или что там ещё бывает.
— Портмоне, — вставил я.
— О, правильно, портмоне.
— Нашёл чем хвастаться, — сказала мама, и я видел, что её хорошее настроение с каждой минутой начинает улетучиваться. — Иди тогда и заработай себе на кошелёк. Не на гармошке же в самом деле целый день пиликать.
Папа сморщился и встал из-за стола.
— Колесо заднее что-то стучит. Бензина мало.
— Не нравится, — уже зло сказала мама. — Ну тогда на паперть иди, ко всенощной. Вспомни своего обожаемого Достоевского: смирись, гордый человек. Вот и смирись, попроси Христа ради вместе с убогими. А заодно и для семьи хоть что-то сделаешь, добавишь десятку к своей нищенской зарплате.
— А что? Это мысль.
— Пап, пойдём, — сказал я.
— Куда? На паперть?
— Да нет, на машине поездим. Уроки я уже сделал.
— Интересно, когда это ты успел их сделать? — сказала мама. — А вообще иди. Всё равно толку от твоих занятий — ноль.
Конечно, поверить в это трудно, но у нас машина есть. «Запорожец». По паспорту — ЗАЗ-966. В народе такую модель, в отличие от «Запорожца» горбатого, называют «мыльницей». И действительно, маленькая, с округлыми, дутыми бочками, она здорово напоминает дешёвую пластмассовую мыльницу.
Папа называет наш автомобиль «Буран» и при этом добавляет: «Корабль многоразового использования». А уж это истинная правда. Папа купил его лет пять назад у инвалида. Сколько лет на нём до этого ездили — неизвестно, так как инвалид, в свою очередь, тоже его у кого-то купил. Так что о многоразовом использовании спорить не приходится.
Сначала папа назвал машину «Спейс-шатл», но потом, когда наши запустили такую же ракету, он немедленно переименовал её в «Буран».
С некоторых пор, когда появились всякие частники, кооператоры, мама придумала для папы новую пытку: она заставляет его «халтурить» — возить по вечерам граждан, не сумевших поймать такси. Сначала папа сопротивлялся, говорил, что машина старая, изношенная, для этой цели непригодная. Но потом махнул рукой и поехал. Я-то понимал, что дело вовсе не в машине, а в том, что папе стыдно, стыдно и противно развозить по домам и кабакам всякую пьяную шваль. А именно такая публика чаще всего голосовала и лезла в кабину, рыгая и слюнявя шашлычными пальцами пачки денег.
Однажды папа пришёл после «халтуры» с фонарём под глазом. Он как-то дико улыбался и говорил:
— Спокойно, граждане. Ничего особенного. Обыкновенная конкурентная борьба.
Мама испугалась, побежала ставить ему компресс, кричала, чтобы я отковырял лёд в морозильнике, а потом присела вдруг на диван и заплакала. Она прижимала к себе папину уже седеющую голову с примочкой под глазом и говорила:
— Эх, Саша, не в своё ты время родился. Тебе бы в прошлом веке на свет объявиться. Да барином. Сидел бы в своём поместье и читал «Кентерберийские рассказы». На древнеанглийском.
После этого случая папа какое-то время «халтурить» перестал, и мама его не заставляла. Но потом синяк прошёл, всё как-то забылось, успокоилось, и в один из вечеров папа встал и пошёл заводить «Буран». Сам пошёл.
Глава четвёртая. «Буран» в городе
Первых пассажиров мы взяли почти сразу на нашей же улице. Двое парней в кроссовках нетерпеливо запрыгали и замахали перед машиной руками.
— До Кировского, шеф, — сказал один из них, просунувшись в дверцу. — Знаешь лавку, угол Кировского и Карповки?
— Так тут пешком за пять минут дойти можно, — удивился папа.
— Ну ты, шеф, не врубаешься. Закроют же. Там, говорят, «Сибирская» в полный рост. Да ты не волнуйся, трёха за нами.
Когда мы подъехали, в магазин уже не пускали. Последние, возбуждённые удачей покупатели выходили из дверей с набитыми водкой сумками.
— Чёрт, непруха! — сказал парень, сидевший впереди, и, посмотрев на папу, добавил: — У тебя, мастер, в бардачке пузырь не завалялся? Двадцатник плачу.
Папа помотал головой. Парень сунул трёшку и вместе с приятелем вылез из машины.
На углу Барочной и Зеленина нас остановил высокий мужчина в дорогом тёмно-сером костюме. От него приятно пахло какой-то чуть терпкой свежестью, напоминавшей лимон.
— Мне к «Прибалтийской», — сказал он, уверенно залезая в машину. — Но сначала на Ленина. Знаете кафе «Аврора»?
— Знаю, — сказал папа. — Есть там такой гадюшник с видеосалоном.
Мужчина засмеялся и, кивнув назад, в мою сторону, спросил:
— Сын?
— Он самый, — сказал папа.
— Мой балбес чуть постарше. Теннисом занимается. Ездил летом в Болгарию на соревнования. А на будущий год, если, говорит, какое-то там место займёт, во Францию поедет. — Он повернулся ко мне и спросил: — А ты, студент, как, в теннис не играешь?
— Не, не играю, — сказал я. — Я в фантики люблю.
Но мужчина на мой юмор не обратил внимания. Из плоской бордовой пачки он достал длинную иностранную сигарету и, не спрашивая разрешения, закурил.
— Зря, зря. Теннис — игра джентльменов. Я сам каждое воскресенье на корты хожу. Чаще, к сожалению, не выходит. Дела.
— А вы, стало быть, джентльмен, — с улыбкой спросил папа, — аристократ?
— Да как посмотреть, — серьёзно ответил мужчина. — В Бархатной книге моей фамилии нет. Ну, а если говорить о, так сказать, текущей действительности, то не жалуюсь. Кой-каких успехов добился. Так что если и не аристократ, то по крайней мере ударник. — Он засмеялся и добавил: — Социалистического соревнования. А что это у вас стучит?
— Да колесо заднее. Я его на вулканизацию отдавал, но плохо, собаки, сделали. Шишка какая-то образовалась.
— Ну, вулканизация — последнее дело. Всё равно что салфетки штопать.
— У вас тоже машина есть?
— Да, у меня «Додж». В ремонте сейчас.
Возле кафе толпились, покуривая, парни. Девчонки в коротких, как шорты, юбках громко, неестественно смеялись. Когда мы подъехали, дверь
