извращённого восхищения. — Что ж, это лишь доказывает, что её дух ещё не до конца сломлен. И это… возбуждает, не правда ли, господа?
Он дёргает её за подбородок, заставляя встретиться взглядом с залом, затем скользит ладонью по шее, на мгновение сжимая горло — не до удушья, но достаточно, чтобы напомнить: она в его власти. Лилит чувствует, как внутри закипает волна ярости, но она загоняет её вглубь — сейчас нельзя дать волю эмоциям.
«Не показывать страх. Не давать им удовольствия видеть мою слабость. Они хотят сломать меня взглядом — пусть попробуют», — мысленно твердит она, стискивая зубы так, что на скулах проступают желваки.
— Ярко-зелёные глаза, как у ведьмочки и чёрные длинные волосы — редкое сочетание, притягивающее взгляд, — ведущий чуть отступает, но тут же проводит тыльной стороной ладони по её щеке, затем грубо проводит большим пальцем по нижней губе. — Посмотрите, как она смотрит! В этих глазах ещё горит огонь. Это не покорность — это вызов. И чем ярче огонь, тем приятнее его гасить. Медленно. Постепенно. До последнего уголька.
Он наклоняется к её уху, и его шёпот обжигает кожу:
— Ты думаешь, что сможешь сопротивляться? Что твой дух сильнее? О, милая, ты даже не представляешь, на что способны люди ради удовольствия сломать такую, как ты.
Лилит не отвечает. Внутри всё дрожит от ненависти и страха, но она заставляет себя смотреть прямо — в глаза залу, в глаза этому мерзавцу.
Ведущий выпрямляется, громко хохочет и обводит зал торжествующим взглядом, всё ещё удерживая пальцы на её плече — демонстративно, вызывающе.
— Может служить разным функциям: от канарейки, поющей на званых ужинах, пока голос не сорвётся, пока не начнёт хрипеть от криков, до той, кто согреет вашу постель холодными ночами, пока не перестанет сопротивляться, пока не научится улыбаться сквозь слёзы. Изысканное сочетание силы, красоты и интеллекта — и строптивости, что делает её ещё ценнее. Каждая царапина, каждый укус гордости — это часть её цены.
Его рука наконец отпускает плечо, но вместо этого ладонь тяжело ложится на затылок, пальцы вплетаются в волосы и резко оттягивают голову назад. Лилит едва сдерживает стон боли, но не отводит взгляда. Кожа на шее натянулась, обнажая тонкую линию пульса, который бешено бьётся под кожей — заметный, уязвимый, словно приглашение к новой жестокости.
Ведущий на мгновение замирает, разглядывая её шею — бледную, с проступающими голубыми жилками.
— Посмотрите сюда, господа, — его голос звучит тише, но в нём слышится мрачное наслаждение. — Вот она, уязвимость. Под этой маской строптивости — всего лишь хрупкая плоть. Видите, как бьётся жилка? Как дрожит кожа? Это страх. Он уже просачивается в неё, капля за каплей.
Он слегка царапает кожу ногтем вдоль шеи — не до крови, но достаточно, чтобы Лилит почувствовала укол боли и инстинктивно вздрогнула. Пальцы в её волосах сжимаются крепче, ещё сильнее оттягивая голову назад, заставляя открыть горло, выставить напоказ самую незащищённую часть тела.
— Такая нежная, — шепчет он почти мечтательно. — И такая упрямая. Знаете, что самое сладкое в охоте? Не когда добыча падает сразу. А когда она борется до последнего, пока силы не оставят её. Пока эта шея не согнётся под тяжестью цепей. Пока эти губы не прошепчут: «Прошу вас».
Глава 3. Последний обычный день
Машина шла ровно — слишком ровно для обычной дороги, — и от этой ровности укачивало сильнее, чем от тряски. Лилит лежала на заднем сиденье, пытаясь сосредоточиться на чём-нибудь одном: на звуке двигателя, на собственном дыхании, — но препарат расползался по телу тёплой ватной волной, и мысли скатывались друг в друга, как шарики ртути.
Глаза были закрыты. Или открыты — в темноте не отличишь.
Она попробовала пошевелить пальцами. Получилось, но медленно, будто сигнал от мозга шёл через толщу воды. Левая рука — чувствует. Правая — чувствует. Ноги — тяжёлые, но есть. Цепей нет. Она вспомнила, как их снимали, — гидравлические ножницы, резкий щелчок, — и это воспоминание потянуло за собой другое: занавес, прожектор, голос ведущего, руки на её шее, — и она мысленно захлопнула дверь, быстро, как привыкла закрывать вытяжку в лаборатории, когда реакция идёт не туда.
Не сейчас. Потом.
За стеклом что-то менялось — звук шин стал глуше, воздух из щели в окне потерял запах города и стал сырым, земляным, с привкусом хвои. Значит, выехали за черту. Загород. Или дальше.
Голоса на переднем сиденье говорили редко и негромко. Она различала двоих — водителя и того, с голосом-лезвием, который отчитывал охранников. Она не стала думать о том, куда её везут, а счёт времени пропал.
Вместо этого она подумала о жизни, к которой она стремится вернуть — о вечерах с Грейс, о их встречах, которые стали для неё островками стабильности в мире, полном неопределённости.
Вторник. Обычный вторник, два дня назад — или три, она уже не уверена, время размылось, — и от этого слова «обычный» стало больно где-то в районе рёбер, тупо и коротко, потому что тот вторник был последним обычным днём в её жизни, и она не знала этого, и никто не знает такие вещи заранее, и в этом весь ужас.
Лилит была сиротой — родители погибли в автокатастрофе, когда ей было двенадцать. Детство прошло в интернате, где она научилась полагаться только на себя и ценить любую искреннюю привязанность. Возможно, именно поэтому дружба с Грейс стала для неё настолько важной: впервые в жизни рядом оказался человек, который принимал её такой, какая она есть, — со всеми странностями, педантичностью и вечной потребностью всё структурировать.
Утро начиналось как всегда. Будильник в шесть сорок пять — она ставила его на нечётные числа, потому что в шесть тридцать слишком рано, а в семь уже поздно, и сорок пять было компромиссом, к которому она привыкла за три года после университета. Телефон лежал экраном вниз на тумбочке, рядом со стаканом воды, который она наливала каждый вечер и каждое утро обнаруживала нетронутым, — привычка, выросшая из какой-то статьи о гидратации, прочитанной на первом курсе и с тех пор превратившейся в ритуал без содержания. Этот ритуал, как и многие другие, стал для неё способом создать ощущение стабильности — того, чего ей так не хватало в детстве.
Квартира была маленькой и честной в своей малости: однокомнатная, на третьем этаже панельного дома, с окном на парковку и тополем, который летом закрывал половину неба, а зимой стоял голый и страшный, как нервная система без оболочки. Она снимала её полтора года и
